Ушел из жизни Альберт Васильевич Соболев — старший научный сотрудник сектора истории русской философии Института философии РАН, где он проработал четыре десятка лет. Изучению наследия русской мысли, преимущественно религиозно-философской, он посвятил себя еще со студенческих лет, и он оставался верен этой теме до последних дней своей жизни.

Альберт Васильевич был хранителем «иной», по отношению к советской, философии, носителем особого культурного кода, типа мировоззрения, мироощущения. Благодаря ему, в частности, стало возможным возвращение в эпоху «перестройки» отечественного философского наследия. Благодаря его усилиям были и исследованы и введены в научный оборот первоисточники по идеологии евразийства, актуализированы идеи В.С. Соловьева, П.И. Новгородцева, Б.П. Вышеславцева, Ф.А. Степуна, П.А. Флоренского, Г.В. Флоровского, Н.С. Трубецкого, Л.П. Карсавина и других мыслителей, в совокупности представляющих различные аспекты отечественной мысли, выражающих полный спектр проблем, начиная от метафизики, и завершая политикой.

Альберт Васильевич представлял редкий тип исследователя, для которого характерно трепетное отношение к первоисточникам. Любому высказыванию предшествовало долгое и внимательно чтение, изучение различных письменных свидетельств. Прежде чем писать, для него важным было прочитать. Писал он не для проявления в публичном пространстве своего «я», а для представления коллективного «мы» в ряду отечественных мыслителей.

Философствование для него было, прежде всего, историко-философским конструированием прошлого ради будущего.

Восстанавливая, как историк философии, в полном объеме «внешние факты», он не забывал основной цели исследования — реконструкции умонастроений, внутренних ощущений, интуиции участников творческого процесса. Работая с определенной темой, он старался представить выбранное явление в его органических связях, оживляя интеллектуальное прошлое, а не засушивая его в схематизме, не доводя до состояния гуманитарного гербария.

Для его исследовательского стиля характерна органическая реконструкция, восстановление всех нюансов генезиса явлений, течения, направления, школы. Повествуя, например, о классическом евразийстве, он подбирал ему соответствующие контексты, например, «почвенническое», реконструировал предреволюционную Москву, которая «цвела» религиозно-философскими, научными и художественными сообществами, и как в животворной московской среде вынашивались и вызревали идеи «исхода к Востоку» для противостояния Западу.

А потому он был и сторонником отечественного философского краеведения, и одним из организаторов публичного семинара по русской религиозной философии.

Возвращая «забытые» в советское время тексты, реконструируя историю отечественной мысли, он исходил из того, что идеология подражательства, как в прошлом, так и в настоящем, неизбежно порождает в соотечественниках чувство «второсортности», и это не позволяет им полностью развить творческий потенциал нации, а потому знать западную философию хорошо, но отечественную еще лучше, потому как ее изучение — залог «цветущей сложности», интеллектуальной самостоятельности. И это был не политически мотивированный патриотизм, а следствие его отношения к философии как значимой части жизни.

Свод его историко-философских исследований отчасти представлен в сборнике его статей «О русской философии» (СПб.: Мiръ, 2008), где на материале истории отечественной мысли повествуется о персоналистической природе знания, что в понимании наших мыслителей является одновременно и искусством познания реальности в ее высших проявлениях, и искусством воспитания масштабной личности, самовоспитания, духовного возрастания.

Он жил не за счет философии, а во имя ее. Он не использовал философию для самопиара, посвящая все свое время продвижению в академическое сообщество и читающую публику всего того, что составляет культурную ценность, основание для продуктивной рефлексии, творческого развития. При этом частью его «творческой лаборатории» были не только формальные поводы в виде регламентированных дискуссий, но и неформальные, задушевные «кухонные разговоры», обсуждение самых сложных философских проблем среди своих, для которых философия не профессия, не карьера, а сама жизнь.

У него можно было заметить своеобразный страх перед формализмом. Его тяготило всякого ограничение, налагаемое академическими форматами. Посещая все значимые конференции, круглые столы, семинары и прочие мероприятия, сам он не так уж часто выступал с докладами, не желая ограничивать себя регламентом, стилистическими рамками. Он предпочитал внимательно выслушать других, задать вопросы, дать комментарий, принять участие в полемике, дискуссии, всегда при этом сохраняя доброжелательность.

В нем не было менторства, наоборот, он ставил себя в положение ученика — любое выступление коллег, их тексты он воспринимал как возможность еще чему-то научиться: узнать факты, методы, точки зрения.

Философия была для него «обузданная, облагороженная страсть». Он был страстным исследователем. Но при его погружении в историко-философские штудии, он не терял интереса к современности, и наблюдая за всем происходящим в ретроспективной проекции, выявлял интересные явления в интеллектуальной сфере. В нем не было эскапизма, бегства от действительности, от проблемной современности в прекрасное прошлое. При любви к интеллектуальному прошлому, он всегда был заинтересованным наблюдателем настоящего.

Уйдя из жизни, он остался в истории философии.

Историк философии, профессор философского факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова

Похожие материалы

Националисты вполне объяснимо не поддерживают западнорусские идеи, но часто это отсутствие...

Человечество должно стать интернациональным, защищаясь объединением, или отказаться быть вовсе и...

Это книга о времени и человеке во времени. Время становится материальным. Оно остро, порой...