РI: Русская Idea продолжает публикацию материалов круглого стола, прошедшего в фонде ИСЭПИ 6 февраля 12017 года и посвященного теме «Прерванная легитимность: от отречения Николая II до разгона Учредительного собрания». Ниже публикуется выступление политолога, доктора философских наук, профессора ВШЭ Леонида Полякова. Леонид Владимирович делает подробный обзор историко-политических предпосылок событий 1917 года, присоединяется к тем, кто считает текст отречения Николая II фальсифицированным документом, а также предлагает видеть в победе большевиков победу новой, предложенной им легитимности — легитимности смерти.

Предыдущие материалы круглого стола:

Федор Гайда. Хронология обрушения монархической легитимности в 1917 году

Борис Межуев. Суд над революцией — суд над петербургской империей

Ольга Малинова. Революция как переучреждение «порядка»

Вадим Дёмин. Избежать гражданской войны: Акт 3 марта 1917 года

Алексей Макаркин. «Отречение монарха не означало падения монархии»

Вячеслав Игрунов. Утрата монархической легитимности и бунт элит

***

Я бы хотел уточнить некоторые моменты обсуждаемых здесь сюжетов. Начну с идеи Учредительного собрания. Она в 1917 году не с неба свалилась. Идея Учредительного собрания как высшего акта народоправия — это типичная и вообще главная идея народников, а потом народовольцев. Причем очень интересная и важная последовательность в схеме «революция и конституция». В воспоминаниях Виктора Чернова, одного из крупнейших лидеров социалистов-революционеров, и самого уважаемого народовольца, написано всё ясно и четко. В разговоре с Николаем Михайловским Чернов вдруг выяснил, что правильная схема должна быть такой: не революция ради конституции, а конституция для того, чтобы устроить революцию. События 1905 года прекрасно иллюстрируют эту идею: русские революционеры требовали конституции, чтобы затем начать революцию. Для чего? Для того, чтобы потом свергнуть любой режим, последующий за принятием конституции, и призвать к власти народ. К этому времени идея Учредительного собрания имела, как минимум, 50-летнюю историю. И в 1917 году она всплывает не потому, что кто-то её придумал, а потому, что это был «common place», общее место всей революционной демократии того времени. Учредительное собрание долго планировалось, к нему готовились.

Другое дело — и, мне кажется, Алексей Макаркин здесь прав — что промедление Временного правительства с созывом Учредительного собрания здесь сыграло роковую роль. Большевики успели «раскрутиться», в том числе за счет своей ловкости, когда они то выступали за советы, то снимали лозунг «вся власть советам», понимая, что советы против них. Или когда они ушли с Демократического совещания Предпарламента под лозунгом, что буржуазия хочет забрать у народа Учредительное собрание, а потом сами же его и разогнали. Им на руку сыграл и объективный ход событий. В частности, поражения на фронте, обессмысливание войны после падения царизма. Ведь понятно, что легитимность самой войны была связана с идеей распространения монархии на весь Балканский регион, на восстановление в Софии центра всемирного, не только русского, православия. С исчезновением этой легитимности воюющие массы стали восприимчивы к большевистской агитации: война идет, чтобы у Павла Милюкова была дача на Дарданеллах.

Понятно, что имела место комбинация двух факторов. Во-первых, удивительной и профессиональной ловкости большевиков, во-вторых, наличие у них огромных денег за счет финансирования германским штабом. Второе тоже не нужно забывать. На любые технологии нужны большие деньги, а это финансирование доказано, никаких вопросов по этому поводу быть не может. Я не хочу переводить сейчас дискуссию в плоскость обсуждения денег, но хочу подчеркнуть, что профессиональная технологичность большевиков делала их привлекательными и для получения финансирования со стороны Германии.

Теперь что касается вопроса легитимности монархической власти. Я совершенно согласен с тем, что делигитимация — не обеззаконивание, а именно делегитимация — царской власти была длительным процессом, а не одномоментным. Этот процесс шел в течение многих лет, десятилетий. Я бы выделил в нем три течения, деятельность которых привела к роковым дням 2 — 3 марта — конституционные демократы, социалисты-революционеры, социал-демократы (большевики и меньшевики). Эти три источника русской революции давно и основательно работали на подрыв монархической легитимности. И когда царь задействовал последний ресурс — а именно октроированную конституцию, согласился на введение сначала совещательного, а потом в полном смысле законодательного органа, то люди, готовившие свержение царизма, сделавшие это смыслом своей жизни, в том числе политической, оказались в значительном большинстве в самом этом органе, который был призван стать фундаментом, мостиком между российским обществом и институтом монархии, легитимность которого была подорвана, в том числе благодаря и развитию образования в России.

Однако, хотя свержение царизма готовилось давно, нельзя не отметить одну случайность, сыгравшую ключевую роль. Мне кажется, мы попадаем в очень странное положение, когда размышляем о том, была ли революция неизбежной, или нет, была альтернатива или нет. Мы оказываемся между двумя крайностями. С одной стороны, это объяснение по принципу «чистая случайность» — масоны или ещё кто-то что-то сделал, и вдруг всё упало. С другой стороны, это традиционное, поскольку многие из нас вышли из марксисткой шинели, представление о том, что имела место всемирно историческая закономерность, необходимость, которая не могла не случиться.

Так вот. Анализируя факторы и причины, которые привели к Февралю 1917 года, нельзя не упомянуть, что в момент обычных для периода 1914 — 1917 годов массовых уличных беспорядков в столице впервые оказался революционный штаб. Готовый революционный штаб, у которого не было путей для отступления назад — Государственная Дума. Почему? Вечером 26 февраля по старому стилю, император издал указ о прекращении занятий Думы. Депутаты были обязаны покинуть здание думы. Председатель Думы Михаил Родзянко собрал комитет, и, посовещавшись со своими товарищами, принял решение «не расходиться». При этом в воспоминаниях Родзянко есть фраза, что, когда он это сделал, «мы поняли, что мы висельники». Это был акт государственной измены в условиях военного времени. Это было тягчайшее преступление — нарушение указа императора о роспуске Думы. Как только это произошло, все уличные брожения масс обрели легитимный центр. Если бы Дума разошлась, то, по моим предположениям, беспорядки бы закончились очень просто: либо хлеба привезли, либо с легкостью разогнали, как это делалось раньше. Но поскольку появились люди, причем люди, облеченные высокой властью в системе институтов Российской империи, которые понимали, что они не могут отступить назад, а могут идти только вперед, и поскольку за этими людьми стояла трехглавая гидра русской революции —  кадеты, эсеры и меньшевики с большевиками — то всё было готово. И, по замечанию Василия Васильевича Розанова, Россия слиняла в три дня.

Тем самым, имела место комбинация очень длительной подготовки и конкретного сюжета. Можно, конечно, спорить о том, удачным или нет был указ о роспуске Думы. Мне кажется, это была последняя роковая ошибка царя.

Федор Александрович Гайда в своем выступлении сказал, что неважно, что собой представляет сам документ об отречении. Как мне представляется, это интересная и важная история. Сам факт адресации отречения начальнику Генерального штаба, может быть, изобличает тайный замысел Николая Александровича. Ведь любой вменяемый человек, не только юрист, а простой обыватель, увидев этот документ, должен был бы задаться вопросом. Государь-император величайшей мировой империи пишет свое отречение в адрес своего подчиненного. Что это могло означать? Это ясный сигнал простому читателю – меня взяли в плен. Это был шантаж. Императора вывели из столицы, в то же время он не был в Ставке, где он мог напрямую распоряжаться войсками. Он должен был действовать через своего посредника, начальника Генштаба генерала Алексеева, который собрал к тому времени телеграммы от начальников фронтов, дядя императора Николай Николаевич нижайше просил племянника отречься от престола, передать его сыну. Из того немногого, что я успел на эту тему почитать в сети, посмотреть документы, очевидно: отречение — это абсолютно фальсифицированный документ. Он составлен из обрывков фраз телеграмм, которые рассылают по этому поводу. Это не могло быть текстом, который писал сам государь-император, действительно желая отречься. В то момент, когда его жена и дети, а самое главное – наследник, жизнь которого висела на волоске, — были неизвестно в каком положении, когда к нему приехал его личный враг Александр Гучков, вполне мог состояться интимный разговор на тему: если ты хочешь, чтобы твой сын остался жив, и вообще — вся твоя семья, а мы не гарантируем этого, ведь у нас революция, будь любезен — подпиши. Подписи на двух документах абсолютно идентичные, но ни у кого не бывает одинаковых подписей. Очевидно, что это обводилось рукой.

Поэтому, когда изначальный документ, который стал первой ступенью к падению традиционной российской монархии, вызывает подозрение, все дальнейшие разговоры по поводу легитимности или нелегитимности, при всем различении легитимности и законности, теряют всякий смысл. Мы должны реконструировать самые первые дни того, что случилось. Государственный переворот, учиненный Государственной Думой. Затем пленение Николая Александровича, шантаж по поводу того, что он должен отречься, а дальше Россия оказывается в руках тех, кто это придумал. Последовательно. Сначала это кадетское правительство, которое, отрубив голову у монархии, хочет довести войну до конца. Зачем, спрашивают люди? Если раньше мы шли воевать за Софию, то сегодня идти просто так? Умирать самим и еще кого-то убивать? За что? За вас? Ну уж нет.

Следующая фаза – на смену кадетам приходит эсеровское правительство. Они приходят тогда, когда страна в хаосе, причем первая констатация Чернова, когда он стал министром земледелия, — инфляция, подсчет, что каждый день войны стоит 52 миллиона рублей, еще царских. А дефицит России к концу 1917 года — 40 миллиардов царских рублей. Даже представить страшно. Эсеровское правительство приходит в момент полуразвала. Страна — экономически банкрот, и сделать ничего нельзя. Бастуют прачки, железнодорожные рабочие. Бастуют все! Почему? Потому что нет верховной власти. По-розановски — начальство ушло. Оно вернулось в 1907 году, а в 1917 году не вернулось. Вместо начальства предлагается фигура Александра Керенского — циркового клоуна, который заряжает своей риторикой возбужденные массы, когда больше нет царя в голове — в натуральном смысле. Эти люди начинают придумывать демократическое совещание, чтобы изобразить якобы ответственность Временного Правительства перед парламентом. И эти люди оказываются беспомощными перед реальной кучкой заговорщиков-большевиков. Причем зная, весь Петроград знал, что 22 октября будет выступление большевиков, благодаря письму Льва Каменева и Григория Зиновьева. И они ничего не смогли сделать.

Поэтому вся история 1917 года – это история безумия и случайности, и вместе с тем — какой-то фундаментальной готовности самой страны к тому, чтобы вот так разрушиться.

И последнее замечание на тему легитимности. Действительно, в это время конкурировало несколько легитимностей, при том, что все они вместе изначально находились в контексте абсолютного беззакония. В этом смысле стоит вспомнить классическую гоббсовскую формулу естественного состояния, догосударственного, когда сила решает всё. Были попытки придать происходящему вид законности, даже проходили выборы в московскую думу, в петроградскую думу, назначались городские головы. Была имитация законных процессов, но все понимали, что речь идет о том, кто сильнее. Кто соберет больше силы, тот и победит.

Здесь важна конкуренция проективных, утопических легитимностей, о которых говорила Ольга Малинова. Люди должны были оправдываться, ради чего они свергли старый режим. И эта конкуренция была выиграна большевиками. По той причине, что они смогли предложить на этом условном аттракционе самый амбициозный и самый отвечающий традиционной ментальности России проект. Если эсеры метались между кадетами и монархистами с той точки зрения, что вроде бы не надо всё рушить чрезмерно радикально, нужно строить социализм, но социализм демократический. Землю отнять и распределить, фабрики контролировать, но чтобы это всё делало само народное большинство. Большевики же однозначно предложили забыть о России и начать мировую революцию. Легитимность глобального проекта «земной шар — республика советов», в конечном счете, и сыграла решающую роль в той радикально революционизированной массе, которая уже была готова на всё. В обстановке полной безнадежности, полного коллапса не только государственных институтов, но вообще всех традиционных устоев, традиционной жизни, призыв к построению нового мира был уникально решающим. Мы начнем всё с чистого листа. Эта идея захватывала. Она давала легитимность каждому индивиду, человек вдруг сознавал себя творцом нового мира. Когда читаешь «Счастливую Москву» Андрея Платонова — действительно аутентичного пролетарского писателя, понимаешь, откуда этот драйв. Большевики зажгли, хотя они должны были проиграть по всем параметрам. У эсеров было большинство везде. У них был количественный перевес во всех отношениях. Но у них не было драйва. После разгона Учредительного собрания они предлагали как некую цель то, что большевики уже объявили: мир народам, землю крестьянам, фабрики рабочим. У большевиков был проект, который давал каждому возможность понимать, за что умираешь. Образно говоря, большевики предложили новую легитимность смерти. Убивать и умирать за что? За то, чтоб «землю крестьянам в Гренаде отдать»! И это сработало.

Политолог, профессор Высшей школы экономики

Похожие материалы

Националисты вполне объяснимо не поддерживают западнорусские идеи, но часто это отсутствие...

Человечество должно стать интернациональным, защищаясь объединением, или отказаться быть вовсе и...

Это книга о времени и человеке во времени. Время становится материальным. Оно остро, порой...