РI: «Русская Idea» начинает публикацию материалов первого круглого стола из цикла мероприятий нашего сайта и фонда ИСЭПИ, посвященных столетнему юбилею 1917 года. Круглый стол прошел 6 февраля 2017 года и был посвящен теме «Прерванная легитимность: от отречения Николая II до разгона Учредительного собрания». Ниже публикуется выступление основного докладчика — нашего постоянного автора, историка Федора Гайды. Федор Александрович обозначил основные вехи в истории обрушения легитимности монархической власти, рассказал о возникших в ходе Февральской революции двух конкурирующих проектах легитимности революционной и предложил свой вариант ответа на вопрос о том, когда же именно Россия перестала быть монархией — после отречения Николая II, после отказа Михаила Александровича от престола, в момент объявления России республикой (1 сентября 1917 года) или же в момент разгона Учредительного собрания в январе 1918 года.

***

Монархическая легитимность, как мне представляется, характеризуется персонификацией власти в лице монарха. Причем, эта персонификация имеет наследственный характер. В лице монарха воплощается идея государственного суверенитета или, как в России с XV века это называли, самодержавия. «Самодержавие» — это и калька с греческого «автократия», и аналог латинского понятия «суверенитет».

Самодержавие первоначально понималось как независимость внешнего характера: само это понятие возникает в связи с избавлением от зависимости от татар. Однако постепенно «самодержавие» начинает восприниматься и как независимость монарха внутри государства, то есть его суверенитет от собственных подданных.

Как известно, с петровских времен монарх определялся как самодержавный и неограниченный. Вплоть до Основных государственных законов 1906 года, в которых понятие «неограниченный» отсутствует, но понятие «самодержавный» остается. В общем-то, понятно, почему Манифестом 17 октября 1905 года, вызванном революцией, монарх вынужден был разделить высшую законодательную власть с Государственной думой и, как потом выяснилось, с Государственным советом. Перестав, тем самым, быть монархом неограниченным.

С точки зрения либералов того времени, понятие «самодержавный» сохранилось в законодательстве как некий атавизм, ничего не значащий. Но, как показала последующая практика, с точки зрения консерваторов это было не совсем так. Ведь Манифест 3 июня 1907 года от имени монарха (написан он был, судя по всему, Петром Аркадьевичем Столыпиным) объявлял, что, несмотря на Основные государственные законы, в частности, несмотря на то, что монарх не может менять избирательный закон без согласования с законодательными палатами, он, тем не менее, его меняет. Потому что Государственная дума не оправдала его надежд. Иными словами, Манифест 3 июня 1907 года показывал, что под «самодержавием» понимаются некие надзаконные права монарха, которые вступают в силу, если подданные не оправдывают его доверия. Монарх, таким образом, в своем лице сохранял высший государственный суверенитет.

Однако самодержавность монарха — и по закону, и на практике, пусть он и разделял законодательную власть с палатами — не означала, что он не имел никаких обязанностей. Обязанности у него не только были, но и прописывались в законодательстве. В частности, монарх не имел права поменять веру. Господствовавшую в Российской империи православную веру император, по закону, обязан был оберегать. Он должен был соблюдать «Закон о престолонаследии», то есть он должен был обязательно назначить себе наследника, и этот наследник должен был быть всем известен. При этом наследник при наличии ему замены имел право отказаться: он мог заявить, что не хочет принимать право престолонаследия, тогда это право в законном порядке переходило кому-то ещё. Важная деталь — отказаться от права престолонаследия можно было только до принятия на себя престола. После вступления на престол отказаться от статуса монарха было уже невозможно. Закон предусматривал только единственный способ прекращения полномочий монарха — его кончину. Закон не предусматривал отречения. И, собственно, с XV века случаев добровольного отречения от престола в России не было: на престоле оказывался новый монарх либо в результате естественной кончины предыдущего, либо в результате насильственных действий — других вариантов нет. В данном контексте иногда вспоминается казус с Константином Павловичем, но, как известно, он отказался от прав на престол ещё до вступления на него, и когда ему начали присягать — это была ошибка, вызванная особыми обстоятельствами, о которых мы сейчас говорить не будем.

Что же происходит в ходе Февральской революции? Необходимость отречения Николая II и ликвидации монархии озвучивается социалистами в первую очередь, в самом начале революции. С первых её дней и даже часов социалисты заявляют о необходимости установления республики и созыва Учредительного собрания. Однако, как известно, на переговорах с либералами они снимают это условие в качестве первоочередного. Как ни дорожили социалисты требованием установления республики, всем было ясно, что даже если либералы с ним согласятся и пойдут с этим требованием добиваться у Николая II отречения, то они не достигнут цели. Если пришедшие к Николаю заявят, что хотят Учредительного собрания и республики, он не пойдет на отречение. Ведь не случайно, когда Николай II узнал, что его брат Михаил передал власть Учредительному собранию, он записал в свое дневнике: «Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!». В голове у Николая это совершенно не укладывалось.

И хотя у либералов в отношении Учредительного собрания отсутствовала ясность — кто-то выступал за республику, а кто-то за монархию, — те люди, которые отправлялись добиваться отречения у Николая II — Александр Гучков и Василий Шульгин — знали, что в Петрограде уже доминирует республиканская идея. Даже программа Временного правительства, включавшая и созыв Учредительного собрания, согласовывалась 2 марта, причем до самого факта отречения. Иными словами, добиваясь от Николая II отречения, либералы понимали, что на этом точка не будет поставлена, что дальше придется идти ещё на какие-то уступки. Насколько, в какой степени — вопрос другой, но так или иначе перед Николаем все карты раскрывать им было нельзя.

Пожалуй, можно предположить, что Шульгин воспринимал отречение Николая как шаг в сторону спасения монархии. Но вот для Гучкова, на самом деле, Николай II уже несколько лет был личным врагом, это факт. Гучков сделал всё, чтобы лично поехать в Псков и принять отречение, смотря в глаза монарху. Да, он хотел сохранения монархии, но вряд ли сильно на это надеялся, зная о господствующих настроениях в Петрограде.

С точки зрения юридической, произошло отречение, не предусмотренное законодательством. Казалось бы, какая разница — ведь монарх самодержавный, почему он не имеет права отречься? Однако, если смотреть из юридической перспективы, Николай II сперва был бы обязан издать закон о порядке отречения, а уже потом, в соответствии с этим законом, отречься. Чтобы не создавать никаких коллизий, которые, собственно, он создал 2 марта 1917 года.

Итак, само отречение Николая уже выходило за пределы существовавшего законодательства. Затем, понятно, что нельзя отрекаться за сына. Нельзя передать престол лицу, которое лишено права престолонаследия с 1912 года. Кроме того, Михаил Александрович должен был быть заранее поставлен в известность о том, что отрекаются в его пользу. У него должны были быть право и время принять на себя право престолонаследия. Он должен был заявить: «Да, я готов быть наследником престола», или «Я не готов быть наследником престола». Далее. В тексте отречения заявлялось о том, что Государственная Дума и Государственный Совет должны установить начало правления, а Михаил Александрович должен принести присягу конституции. Принесение присяги монархом — это иной правопорядок, соответственно, выход за пределы существовавшего законодательства.

Иными словами, «Акт 2 марта» сопровождался целым рядом очень серьезных нарушений. В этом смысле совершенно неважно, как он составлен, подписан он карандашом или не подписан, оригинал это или не оригинал. Это второстепенные вещи, чисто технические. Есть вещи, гораздо более важные, сущностные.

Далее. Что собой представляет «Акт 3 марта» об отказе Михаила Александровича от престола? Важное уточнение — «Акт 3 марта» не является отречением. По сути, у этого документа нет никакого юридического статуса. Михаил не принимал на себя власть. Он просил граждан России поддержать Временное правительство и Учредительное собрание. Он не устанавливал Учредительного собрания — он просто соглашался с этой идеей. Говоря иначе, это была некая политическая декларация, которая констатировала факт победы революции. Именно поэтому Михаил — это была его инициатива — вместо слова «повелеваю» записал «прошу». Почему? Потому, что у него властных полномочий нет никаких, он на себя их не берет.

Любопытным образом, оба этих акта — и отречение Николая II, и Акт 3 марта публикуются вместе, предаются огласке одновременно, констатируя, по сути, прекращение прежнего правопорядка. С этого момента, с 3 марта, старый порядок перестал существовать. В силу окончательно вступала революция с её условной, революционной легитимностью.

Что такое революционная легитимность? По большому счету, это неприкрытое право силы. То есть в революции легитимен тот, кто обладает конкретной силой. Кто силой не обладает — тот не легитимен. Легитимность старого порядка предполагает, что закон опирается на силу, но не только — он опирается и на традицию. Но в революции никакой традиции быть не может, революция — это сила как таковая. Потом из неё возникает легитимность уже государственная, легитимность нового порядка. При этом любопытно, что законодательство как бы не предполагает возможность «революции», в нём нет такого понятия. Ему известно понятие «переворот», который, естественно, наказывается. А понятия «революция» нет, потому что государство не может наказать революцию. Если революция произошла, государство уже бессильно. Новое государство может ввести «революцию» в качестве «священного» понятия в свое законодательство, основывая на ней свою новую традицию.

Тем самым, в силу всего вышесказанного монархия перестала существовать в ходе Февральской революции. И если бы Учредительное собрание приняло решение о монархической форме правления для России, то это была бы уже другая монархия, монархия волей Учредительного собрания, а не установленная в 1613 году предыдущим «учредительным собранием» — Земским собором. Который, кстати говоря, действительно имел всероссийский характер и действительно был выборный, в отличие от Земских соборов XVI века.

Сама идея Учредительного собрания — это идея французская, идея революционная. Об учредительном собрании говорили революционные народники еще в XIX веке. Говорили об этом и радикальные либералы, говорил в конце 70-х годов XIX века Иван Петрункевич, в дальнейшем — старейший и авторитетнейший член кадетской партии. Причем Петрункевич в своей брошюре 1879 года «Очередные задачи земства», говоря об Учредительном собрании, выдвинул интересный, и, в общем-то, логичный с точки зрения либералов тезис: России нужно Учредительное собрание, но чтобы народ правильно проголосовал, нужно этот народ хорошо подготовить. Иными словами, Учредительное собрание нужно только в том случае, если на нем будут приняты решения, которые устроят либералов.

Каковы были права у Учредительного собрания? Этот вопрос требует отдельного тщательного рассмотрения. Строго говоря, Учредительное собрание могло принять любые решения и в любом объеме. Например, как представляется, ничто не мешало Учредительному собранию от имени народа принять решение о самороспуске России.

С 3 марта в России вводится народоправие, то есть демократия, то есть республика. Ведь если верховный орган власти в России — Учредительное собрание, это означает, что она является республикой. В этом контексте Декларация 1 сентября 1917 года, принятая Александром Керенским, является всего лишь политической декларацией без какой-либо юридической силы. Этот документ не был внесен в Собрание узаконений. В этой декларации говорилось следующее: Временное правительство констатирует, что в России существует республика. Тем самым, это не было введением чего-либо нового. Декларация не претендовала на какое-то новшество. Но при этом, раз Временное правительство констатирует факт наличия республики, то оно и провозглашает Россию республикой. Если и было какое-то новшество в этой декларации, то оно состояло в том, что у новой государственности появлялось название — Российская республика.

Переходя к последнему рубежу в хронологии обрушения легитимности старого, монархического порядка — разгону Учредительного собрания. Это событие с юридической точки зрения не имеет какого-то принципиального значения. Почему? На протяжении 1917 года, по большому счету, конкурируют два альтернативных проекта революционной легитимности, которые оба исходят из права силы. Один из них имеет демократический характер и связан с идеей Учредительного собрания. При этом постулируется дискриминация в избирательных правах, которых лишены представители бывшей династии, «слуги прежнего режима» и т.п.

Второй проект: революция имеет не демократический, а социалистический характер. Здесь тоже налицо дискриминация представителей правящих классов, «эксплуататоров». Но править будет не Учредительное собрание, а съезды рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Это демократия, только классовая, социалистическая.

Юридически между этими двумя проектами различий нет. Однако политические последствия от их конкуренции получились весьма серьезными. В частности, депутаты разогнанного Учредительного собрания разъехались по своим регионам и стали создавать антибольшевистские правительства. А это означало уже полный распад страны. Тем самым, конкуренция двух революционных легитимностей, исходившая из права силы, но черпавшая источник этой силы в двух разных идеях, показывает, что 1917 год был, по большому счету, временем борьбы именно идей. Именно идеи сплачивали и мобилизовывали.

У идеи монархии же не было такой мобилизующей силы. Легитимность монархической власти исчезла практически мгновенно после Февральской революции. Вершителям революции в столице, которые были представителями образованного класса, казалось, что царь ни с чем не справляется. И если его «сковырнуть», то неважно, кто будет дальше — Михаил Александрович или князь Львов, мы справимся. А потом внезапно оказалось, что основная масса населения, «народ», воспринимает всё совсем по-другому. Есть свидетельства, что, как только царя не стало, все, крестьяне в том числе, поняли — что-то глобально поменялось. Временное правительство — это не период своего рода междуцарствия. Люди поняли, что если нет царя, то царскую землю, да и вообще всё, что есть вокруг, пора делить. И начали делить уже весной. В этом смысле «Декрет о земле» ничего не решал.

Как только монархическая легитимность исчезла, моментально началась борьба за, скажем так, царское наследие. И большевикам, когда они пришли к власти, ничего не оставалось, как закрепить уже произошедший по факту передел. Хотя некоторые исследования показывают, что Декрет о земле аграрный вопрос не решил. А уже через несколько месяцев тем же самым правительством была введена продразверстка, и крестьянское счастье на этом закончилось.

Историк

Похожие материалы

Символической датой рождения «культурного поколения» можно назвать 1969 год, когда в России впервые...

Труды Цымбурского, его интеллектуальные прозрения, и призваны помочь отвратить нашу страну и,...

Для преодоления революции недостаточно искоренить большевиков, нужно возродить подлинную, а не...