От автора. Данная статья завершает небольшую тетралогию очерков о судьбах христианства в четырех знаковых точках: римские катакомбы, византийский исихазм, русское академическое богословие и русская религиозная философия. Третья часть цикла публиковалась ранее на «Русской Idee».

16 ноября 2018 года в здании Ивановского энергетического университета им. В.И. Ленина был торжественно открыт первый в России бюст Владимира Сергеевича Соловьева.

В этой церемонии было символичным всё.

И то, что власти Москвы до сих пор не дают согласия на установку полноценного памятника Соловьеву. И то, что открытие бюста произошло в городе, с которым философ при жизни вообще никак не был связан. И то, что данный университет носит имя Ленина, который в 1918 г. лично вычеркнул фамилию Соловьева из списка деятелей, которым разрешалось ставить памятники в Советской России (притом что, парадоксальным образом, в списке осталось, например, имя Федора Тютчева). И то, что в России до сих пор почти нет памятников отечественным философам.

Если не рассматривать в качестве таковых памятники Ленину, Герцену, Толстому, Достоевскому или, к примеру, Циолковскому, то первые два монумента русским философам – памятники Николаю Федорову в Калуге и Алексею Лосеву в Москве – появились лишь в начале XXI века и остаются малоизвестными исключениями. Правда, Лев Гумилев удостоился сразу четырех памятников, но тоже вряд ли в качестве философа.

Поистине, судьбы русской философии с внешней точки зрения сложились плачевно: и в эмиграции, и в Советском Союзе она, в конце концов, стала угасать. Философские поиски рубежа XX-XXI веков в России, связанные с именами Карена Свасьяна и Игоря Евлампиева, Федора Гиренка и Владимира Кутырева, Гейдара Джемаля и Владимира Карпца зачастую сознательно дистанцировались от русской религиозной философии XX столетия, даже если на деле не могли уйти от ее проблематики. Судьба последователей и учеников Алексея Федоровича Лосева – исключение, подтверждающее правило: первоначальный импульс в их трудах довольно быстро угас и был подвергнут выхолащиванию.

В связи с этим понятны многочисленные попытки подвергнуть радикальной ревизии и переоценке роль русской религиозной философии в истории страны и народа. Почти всегда эти попытки носили характер намеренного скандала и провокации. Так поступал Николай Ильин, предавший проклятию основное, «соловьевское» русло русской философии как противоречащее его собственной националистической позиции и ценивший только нескольких маргинальных философов вроде Николая Страхова. Так поступал Альберт Соболев, в противовес «соловьевской» линии возвеличивший протоиерея Георгия Флоровского. Так поступал Сергей Хоружий, в своем труде «После перерыва» систематически очерняя всю русскую классическую философию и призывая продолжать в наши дни не эту, а иную линию, также связанную с Флоровским. Безусловно, глубже других подошел к теме Александр Дугин, в своих книгах последних лет не только указавший на фатальные пороки болезни археомодерна, повредившие отечественной философии XIX–XX веков, но и на ее объективную обусловленность в историческом развитии России. Впрочем, из этого тезиса еще предстоит сделать по-настоящему масштабные выводы.

Прежде чем подойти к данной проблематике, предложим ввести терминологическое разграничение. Понятие «русская религиозная философия» все еще широко используется, однако представляется нам некорректным. Религиозными были и зачатки философии в русской средневековой письменности, и схоластическая семинарская философия XVIII – начала XX веков, на который были взращены многие русские архиереи, и учения Григория Сковороды и Петра Чаадаева, архимандрита Феофана (Авсенева) и архимандрита Гавриила (Воскресенского), и философия первых славянофилов. Религиозным было и русское неолейбницианство Алексея Козлова (который стал издавать самый первый в России философский журнал!), Сергея Аскольдова, Льва Лопатина, отчасти Владимира Ильина и Николая Лосского, и философия Николая Страхова или Виктора Несмелова, и тщательно разработанная метафизическая система архиепископа Никанора (Бровковича). Излишне говорить о религиозном характере философствования многих русских писателей.

Все эти направления, будучи исторически тесно связанными с «соловьевским» направлением, всё же необходимо отграничить от него. Для линии, протянувшейся от Владимира Соловьева к философам Серебряного Века и некоторым более поздним мыслителям, независимо от их дальнейшего подразделения (в самом деле, много ли общего у Бердяева с Лосевым, а у Франка с Карсавиным?), мы предпочитаем использовать термин «русская классическая философия» (РКФ) по аналогии с давно уже прижившимися в науке понятиями немецкой классической философии (НКФ) и мусульманской классической философии (МКФ). Тем самым даже такой ближайший друг самого Соловьева, как Лопатин, окажется за рамками РКФ, в то время как братья Трубецкие – все-таки в ее пределах.

Разумеется, формальные причины бурного расцвета философии в России в период с середины XIX по середину XX столетия лежат на поверхности. Они кроются в быстрой ломке старого, нерефлективного уклада жизни (аналогичная ситуация порождала в свое время и древнегреческую, и новую немецкую философию) на фоне абсолютного бессилия официальной схоластической философии и богословия в стенах русских семинарий и духовных академий (в университеты же философия проникала в виде прямых заимствований с Запада, а между 1849 и 1864 годами и вовсе не преподавалась, что во многом разрушило едва-едва сложившиеся там академические традиции). В странах вроде Англии, где именно академические, «школьные» богословы приняли на себя бремя создания новой реформированной религиозной философии в XIX веке, или Германии с ее колоссальным развитием университетской философии, не могло сложиться той ситуации, какая возникла в России, где и светские, и церковные учебные заведения оказались задавлены мертвящим административным охранительством.

О «качестве» философствования выпускников конца XIX – начала XX века, увы, давал наглядные понятия, с одной стороны, недопустимо низкий уровень «философствования» и «богословия» величайших русских архипастырей, а с другой стороны – уровень «размышлений» народников и социал-демократов, включая будущих советских лидеров, выходивших их тех же самых семинарий и гимназий, академий и университетов.

В этой ситуации, как мы уже отмечали в конце предыдущей части тетралогии, подъем независимой религиозной философии в России был неизбежен. В широком смысле, конечно, сюда надо относить все течения вплоть до откровенно сектантских и еретических, в диапазоне от богоискательства до толстовства. Между прочим, это вполне укладывается в концепцию Вадима Цымбурского, датирующего XIX–XX вв. русский аналог Реформации (в этом случае большевизм следует рассматривать как ее крайнее пуританское направление).

Однако все сказанное еще не позволяет ответить на главный вопрос: почему центральным, «мейнстримным» направлением, которое одно только по праву может носить название русской классической философии, стало учение Владимира Соловьева и наследовавшие ему несколько различных направлений софиологии, метафизики всеединства и имяславия? Почему все остальные направления, включая самые религиозные, оставались в тени «соловьевской» РКФ и могут быть названы неклассическими – это вынуждены признавать даже с позиции беспристрастного наблюдателя зарубежные исследователи? Насколько бы сильна ни была, скажем, федоровская или толстовская мифология, они все же остались принадлежностью небольших субкультур (пусть и по-своему характерных для России), в то время как в центре культуры Серебряного Века и той же поэзии от Александра Блока до Николая Клюева неизменно оказывалась мифология все-таки соловьевская и околосоловьевская.

В самом деле, даже если не говорить о византийской мысли на собственно греческой почве, то в немецкой и британской мистической, метафизической, иконографической традициях средних веков и Нового времени в полной мере присутствует и софиология, и всеединство, и неоплатоническая картина мира. В наши дни наступает время более плотного и полного знакомства России с этими бесценными сокровищами западной мысли, которые к началу XX века были известны у нас лишь фрагментарно. Однако в Европе данная философская традиция осталась в полусокрытии, на периферии, не получила статуса классической. Это верно даже для германского и кельтского мира, еще большие проблемы всегда вызывала ее адаптация в романских странах.

Классической и центральной данная философская линия оказалась – пусть не сразу и не без проблем – именно в России. Это факт, который не могут изменить и отменить никакие критики, которыми почти всегда двигали либо личная озлобленность, либо политическая зашоренность и ресентимент. Интернет полон статей, в которых либералы и космополиты упрекают РКФ в реакционности и национальном мессианстве, а схоластические «православные» фанатики – напротив, в модернизме, прогрессизме и космополитизме. Приходилось встречать статьи, авторы которых считали, что соловьевская линия в русской философии являлась даже более экстремистской и разрушительной для Запада и Модерна, чем Ленин и большевизм. Сам перечень подобных взаимоисключающих обвинений показывает, что для противников РКФ не имеет значения, в чем ее обвинять, важен лишь сам факт обвинения.

Русская классическая философия, безусловно, удалась в том плане, что уже стала одним из полудюжины ярчайших случаев взлета метафизической мысли за всю историю человечества. Она удалась в том плане, что и сегодня способна будить совесть у одних и раздражать ее у других, напоминая, что материальный план мира – далеко не единственный, и он весь пронизан токами и символами иных планов бытия, заставляя осознать, что ни один сугубо частный вопрос не может быть понят и осознан вне всего универсального контекста всеединства. Не говорим о сугубо логической, математической стороне русской философии всеединства – ее уже блестяще описал и формализовал Вячеслав Моисеев. Но и в сфере любых других наук, от истории и социологии до естествознания и теории чисел сложно и поныне представить себе более живоносный источник для их методологии, чем РКФ.

И в то же время русская классическая философия, безусловно, не удалась не только в плане трагических судеб, по сути, всех ее представителей, но и в плане незавершенности, недоговоренности. Материал наших знаний о Вселенной и об истории человечества вырос со времен классиков и требует нового рассмотрения. Из-за ненормальных условий жизни как в эмиграции, так и в Советском Союзе не были воплощены в жизнь некоторые грандиозные замыслы наших философов, а тексты иных из них погибли физически. Однако главной внутренней проблемой РКФ были остатки представлений и иллюзий эпохи Модерна у либерального крыла русской классической философии, включая и Соловьева, и Николая Бердяева, и о. Сергия Булгакова, равно как наряду с ними и у Федорова с его сциентизмом (разумеется, крайне непоследовательным). Либерально-космополитические предрассудки, понятные и терпимые у классиков, разрослись и стали совершенно неудобоваримыми у их эпигонов в период перестройки и постсоветскую эпоху.

Разумеется, внутри РКФ отчетливо выделяется группа философов, сделавших шаг вперед и пришедших к последовательному отрицанию гуманистической мифологии Модерна. Сюда входят Владимир Эрн, о. Павел Флоренский, Алексей Лосев (монах Андроник), а также – на совершенно особый лад – Лев Карсавин. Однако адекватному прочтению и адаптации их наследия в современной России долгое время препятствовало наследие крайне примитивной советской культуры восприятия любой философии, а также длительная (хотя и не стопроцентная) изоляция РКФ от родственных, часто «тайных» течений западной и восточной мысли. Вредили делу и разногласия между отдельными представителями русской философии, по вине которых, к примеру, не был своевременно завершен синтез христианского неоплатонизма с евразийской социально-исторической проблематикой, оставшийся неоконченным как у Карсавина, так и у Флоренского и Лосева.

Вместе с тем, РКФ завещала нам, ныне живущим, в целости и неприкосновенности вполне ясное и определенное решение ключевых вопросов мировой философии – решение, крайне болезненное и неприятное для всех, кто, так или иначе, остается в рамках сначала модернистской, а теперь и постмодернистской картины мира. Утверждение реального существования универсалий, телесности духовного, реального присутствия энергии (хотя и не сущности) в символах и особенно в именах (имяславие), плодотворная постановка вопроса о Софии как ключе к познанию хоть и не Бога, но тварного мира – всё это неприемлемо ни для «левых», ни для «правых» философов современного мира, ибо решительно выводит нас за рамки его установок и возвращает на почву вопросов, не до конца разрешенных даже в наиболее плодотворный период мировой философии (I тысячелетие н.э.).

Разумеется, речь здесь идет отнюдь не о спекулятивной (умозрительной), но об оперативной теургической «философии как обряде перерождения», выражаясь словами литовского метафизика Альгиса Уждавиниса, затрагивающей целостного человека во всей совокупности его тела, души и духа. Подчеркнем, что осуществление данной цели, разумеется, неизбежно должно происходить внутри внешних каноничных религиозных форм, без всякого самочиния в этом отношении.

К счастью, в 2018 году гораздо более определенно, чем, к примеру, в 2008-м, можно говорить о том, что на сцену вышла новая плеяда русских мыслителей, имеющих навыки и опыт, достаточные для осуществления грандиозного синтеза главных и лучших элементов РКФ с аналогичными зарубежными традициями и с определенными социально-политическими и историческими концепциями. Это еще не гарантия успеха, это – лишь возможность, которой не было ранее и которая появилась теперь, когда условия жизни и творчества в России стали несравненно более благоприятными, чем за рубежом. Сберечь эти ростки и вырастить их, не позволив угаснуть пламени, некогда зажженному в ледяной русской пустыне отцами-основателями русской классической философии – поистине достойная задача на XXI век.

Историк, кандидат исторических наук, доцент Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского

Похожие материалы

А.П. Бородину удалось создать образ талантливого, решительного, энергичного, работоспособного,...

Богословскую сердцевину либерализма составляет наиболее радикальное из возможных отвержение...

Главным фактором рекрутирования в высшую элитную прослойку на Западе может считаться наличие...