Русская Idea: Обновление политической системы страны – одна из ключевых проблем отечественной государственности. Общеизвестно, что, как в дореволюционный период отечественной истории, так и в советский, необходимые реформы (не только политические) запаздывали. Но если говорить именно об общественно-политической составляющей, то не раз в истории страны блокировка «бюрократической вертикалью» всего, что не соотносится с её собственными интересами, принимало такой масштаб, что даже изначально вполне умеренное движение части элиты в сторону обновления заканчивалось обрушением системы как таковой. Либо революцией (как в 1905 году), либо крахом государственности (как в 1917-том), либо и вовсе развалом страны (как в 1991-м). Вероятно, коллапса государственности удавалось бы избежать, если бы обновление системы проводилось не только вовремя по историческим меркам, но и опиралось на развитую гражданскую самоорганизацию локальных сообществ, этаких условных «земств», живущих в горизонтальной, а не вертикальной проекции.

Интересуясь этими сюжетами, мы решили обратиться к доктору юридических наук, проректору Российского государственного торгово-экономического университета, соучредителю и одному из руководителей журнала «Национальные интересы», автору книги «Советский Союз. Обрыв истории» Зигмунду Станкевичу, наблюдавшему «перестроечный» процесс изнутри и уверенному, что до 1988 года «перестройка» могла серьезно обновить страну, а не привести к ее развалу.

 

***

Любовь Ульянова

 

Уважаемый Зигмунд Антонович! В течение многих лет Вы занимались сюжетом развала Советского Союза. В книге 2016 года, ставшей итогом многолетней работы – «Советский Союз. Обрыв истории» — Вы разбираете период с 1988 по 1991 год, тем самым не включая в рассмотрение первые три года горбачевской «перестройки». Чем обосновано такое исключение? Можно ли считать, что «перестройка» не обязательно привела бы к развалу страны? Где в таком случае, кем и когда из деятелей «перестройки» была совершена эта «ошибка», и процесс развала стал необратимым?

 

Зигмунд Станкевич

Да, я абсолютно уверен в том, что перестройка (без кавычек!) имела шанс стать новым «разгонным блоком» не только для Союза, но и для всего так называемого Восточного блока. Моя уверенность зиждется на личном опыте восприятия происходившего в 1985 – 1987 годах, который я накопил как в родной Риге, так и, затем, в Москве. Прекрасно помню, с каким энтузиазмом и надеждой люди, в том числе партийно-государственный аппарат (особенно, среднего и низового уровня), восприняли новые веяния в политической и общественной жизни страны. Словосочетание «Наконец-то!» очень точно выражало тогдашние настроения подавляющего большинства советских граждан. Но объединяющая эйфория, как правило, краткосрочна и уже к середине 1987 года часть сознательных сторонников «нового курса» Михаила Горбачева стала задавать резонный вопрос: «А что дальше, что кроме непрерывных разговоров о гласности, ускорении и международной разрядке?».

Конкретного ответа не последовало, его заменило обещание расставить все точки над «i» на «революционной» XIX партконференции, запланированной на лето 1988 года. К ней, собственно, и стали активно (привлекая беспартийных единомышленников) готовиться представители всех основных «фракций», неформально сформировавшихся в рядах КПСС после марта 1985 года (коммунисты-традиционалисты, коммунисты-демократы и национал-коммунисты), каждая из которых имела свое, особое представление о целях и задачах перестройки, ожидаемых ее результатах. Тем, кто интересуется данным вопросом, очень рекомендую внимательно почитать двухтомный стенографический отчет конференции, в котором, в основных чертах, обозначено все то, что имело место в дальнейшем, с осени 1988 года (начало политической реформы) по март 1990 года (объявление о независимости Литвы).

Таким образом, не вижу никаких сколь-нибудь существенных аргументов в пользу того, чтобы первые три года перестройки включить в процесс развала. Прежде всего, потому, что все происходящее в тот период носило вполне системный характер и центральная власть, в основном, контролировала ситуацию в стране. Конечно, были и эксцессы, но они, на мой взгляд, не представляли серьезной угрозы государственной целостности СССР. Она, эта угроза, возникла именно тогда, когда руководством Союза была принята стратегически ошибочная идея об «опережающем» проведении полномасштабной политической реформы в стране, абсолютно не подготовленной к такому шагу экономически, социально и психологически. Второй стратегической ошибкой горбачевского руководства считаю его стремление провести необходимые преобразования «на одной скорости», без учета специфики республики (региона), уровня её развития, национальных и даже цивилизационных особенностей. Ярчайший пример – почти двухлетняя фактическая блокировка Москвой «ранней» эстонской программы перехода на хозрасчет.

Что касается «точки невозврата» в процессе развала Союза, то я таковой, в отличие от многих других исследователей, считаю не провал так называемого августовского путча, а имевшую место еще в апреле 1991 года (после Всесоюзного референдума о сохранении Союза ССР) попытку Президента СССР сепаратно (за спиной и за счет остальной союзной власти) договориться с лидерами республик о разделе «сфер влияния», что зафиксировано в скандально известном «Заявлении 9+1». Напомню, что именно тогда был запущен «новоогаревский процесс», закончившийся августовскими событиями.

 

Любовь Ульянова

Может ли юридический, правовой подход, который лежит в основании Вашего исследования, ответить на вопрос о причинах исторических процессов?

 

Зигмунд Станкевич

Конечно, не может, но я никогда и не ставил перед собой цели комплексного исследования того, что Вы называете «историческим процессом» в отношении судьбы СССР. Меня как правоведа «с историческим уклоном», например, мало интересуют экономические, социальные, национально-культурные или внешнеполитические аспекты развала. Точнее, интересуют, но лишь в той мере, в какой это приближает к решению главной моей задачи – выяснению и объяснению процесса эрозии и разрушения советской союзной государственности, ее институтов, разрыва союзных (федеративных) связей, подрыва управляемости страны, законности и правопорядка, и т.д. Не зря ведь базовая часть моей новейшей книги так и называется — «История крушения СССР: политико-правовые аспекты». К этому могу добавить лишь то, что политика и право в исследуемый мной период абсолютно не разделимы, их можно и нужно рассматривать только в единстве и взаимосвязи. Особенно, когда, изучая соответствующие материалы, видишь, как при помощи формального права решаются чисто политические задачи, и, наоборот – как при помощи политических кампаний целенаправленно «готовят почву» для принятия важных государственных (юридических) решений, резко меняющих обстановку в той или иной республике, или в стране, в целом. Для примера достаточно обратиться к серии указов, принятых Борисом Ельциным 21 – 26 августа 1991 года, якобы, с целью «нейтрализации заговорщиков и ликвидации последствий путча», чтобы убедиться, что абсолютное большинство этих актов просто демонтируют союзную государственность, и не более того.

 

Любовь Ульянова

Насколько правомерно начинать исследование Декларацией о суверенитете Эстонии ноября 1988 года, ведь сама декларация стала во многом следствием и отражением «перестроечного» процесса?

 

Зигмунд Станкевич

На мой взгляд, вполне правомерно и обосновано, поскольку именно эстонская Декларация впервые в истории Союза поставила в практическую плоскость (хотя и не напрямую) вопрос о реальной значимости важнейшей ст.72 Основного Закона страны (право свободного выхода союзной республики из СССР), которую всегда считали чисто декларативной.

Хочу подчеркнуть, что Декларация стала не просто «следствием и отражением «перестроечного» процесса» — ее появление и реакция на это Москвы, словно «лакмусовая бумажка», продемонстрировали всему Союзу, что Центр не имеет четкой программы решения сложнейших вопросов, существующих в государстве, что он, в лучшем случае, способен действовать ситуативно и, по большей части, репрессивно, не стремясь искать стратегические, перспективные решения назревших проблем. Особенно ярко это проявилось в отношении прибалтийских республик, где Москва традиционно (не только при Горбачеве, но и при Брежневе и Хрущеве, не говоря уже о Сталине) проявляла полное непонимание местной специфики, чаяний и устремлений коренного населения, что порождало лишь взаимное недоверие и страх. А могло ли быть иначе, если, к примеру, единственный визит в Латвию Никиты Хрущева в 1959 году закончился полным разгромом местного партийного-государственного руководства (по обвинению в «буржуазном национализме») и «воцарением» на целые 7 лет ненавидимого большинством латышей «интернационалиста» Арвида Пельше? Или, добрейший Леонид Ильич Брежнев, который за все 18 лет своего долгого правления не нашел несколько дней, чтобы ознакомиться с состоянием дел в одной из стратегически важных для Союза республик (в Риге находился центр управления ПрибВО), с проблемами живущих в ней людей – граждан руководимой им страны?

 

Любовь Ульянова

Что такое «консервативная модернизация советской федерации»? Кто был ее сторонником, почему она не состоялась?

 

Зигмунд Станкевич

Если коротко и чуть образно, то это попытка «обновить фасад и слегка укрепить фундамент», ничего в Союзе не меняя по сути, т.е. не решаясь на существенное расширение прав и самостоятельности республик (прежде всего, союзных), сохранив за Центром только решение стратегических вопросов общегосударственного значения (оборона, безопасность, внешняя политика, космос, ядерная энергетика и т.д.).

Понятное дело, что главным сторонником консервативной модернизации Союза выступала могущественная союзная бюрократия, не имеющая никакого желания расставаться со своими гигантскими полномочиями, возможностью контролировать «всё и вся». А не состоялась данная «модернизация», главным образом, потому, что исторически «опоздала» примерно на два десятилетия. Вот, если бы ее затеяли, скажем, в конце 60-х, то, возможно, и «перестройка» середины 80-х имела бы несколько иной характер, начиналась с других, более щадящих «исходных позиций»

 

Любовь Ульянова

Была ли возможность возвращения к Советскому Союзу в той или иной форме, если бы в начале 1990-х годов была сохранена легитимность Верховного Совета, пусть и РСФСР? Могли бы пройти в самой России радикальные экономические реформы, если бы та роль, которую получил орган представительства в 1989 – 1991 годах, сохранилась в 1992 – 1993 годах?

 

Зигмунд Станкевич

Нет, такой возможности, на мой взгляд, не было. Прежде всего, потому, что нельзя «сохранить» легитимность властного органа уже не существующего государства.

Если же говорить о Съезде народных депутатов и Верховном Совете РСФСР, то они до поры до времени (до начала гайдаровских «реформ») сами выступали действенным инструментом разрушения Союза. Достаточно напомнить, что именно Декларация о государственном суверенитете РСФСР дала основной толчок пресловутому «параду суверенитетов», приведшему в конечном итоге к ликвидации Союза, а Верховный Совет РСФСР почти единогласно (за исключением 6 принципиальных и мужественных депутатов) «ратифицировал» преступные Беловежские соглашения (хотя и не имел на то законного права). Озарение пришло позднее, в разгар радикальных рыночных реформ, но было уже поздно, и в этом смысле трагедия сентября-октября 1993 года была по-своему «запрограммирована» намного раньше.

Впрочем, было бы крайне наивно полагать, что новые хозяева «новой» России долго потерпят этот «реликт» власти Советов, мешающий им в полной мере наслаждаться неожиданно обретенной властью над огромной страной и распределять между собой ее гигантские богатства.

 

Любовь Ульянова

В книге Вы утверждаете, что большинство современных жителей России ностальгирует по Советскому Союзу. Понятно, что это было во многом так в 2001 году. Но к 2018 году выросло целое поколение, которое не знает жизни не только в СССР, но и в кризисные 1990-е годы. Вероятно, сегодня ностальгия по Советскому Союзу – удел старшего поколения, и она (ностальгия) уже в самом ближайшем будущем станет прошлым просто в силу поколенческого фактора?

 

Зигмунд Станкевич

Не совсем так. В книге я ссылаюсь на данные опроса, проведенного в 2016 году «Левада-Центром», согласно которому большинство населения страны продолжает сожалеть о так называемом распаде Советского Союза и хотело бы восстановления существовавшего с 1922 года по 1991 год государства, хотя и отдает себе отчет в том, что сейчас это нереально. К этому я бы от себя добавил – и не нужно, поскольку современная Россия избрала совсем иной путь развития, не имеющий ничего общего с теми идеалами, ради реализации которых был создан и существовал СССР. Сегодня, ясное дело, главными носителями памяти об этих идеалах и, соответственно, о Союзе являются люди старшего поколения, но не думаю, что с их уходом ностальгия исчезнет: скорее, она превратится в светлый миф, вдохновляющий всех тех, кто на новом витке исторического развития решит возобновить временно прерванную борьбу за торжество СВОБОДЫ, РАВЕНСТВА и БРАТСТВА…

 

Любовь Ульянова

В 2001 году Вы писали, что «Россия пытается вновь стать центром притяжения, вокруг которого неизбежно сформируется принципиально новое объединение государств и народов», и концепция евразийского пространства является логичной формой для такого центростремительного движения. Согласны ли Вы с этим утверждением сегодня?

 

Зигмунд Станкевич

Да, в начале нынешнего века я именно так видел ситуацию, складывающуюся после формального завершения «эпохи Ельцина». Риторика, отдельные практические шаги и символические жесты нового государственного руководства России подавали обществу ясный сигнал о том, что оно, руководство, готово порвать с предыдущим курсом и намерено серьезно работать «над ошибками» начала 90-х – по крайней мере, мне так представлялось. Увы, эти ожидания не оправдались, «не достроили» даже почти уже готовое Союзное Государство Беларуси и России, не говоря уже о более стратегически важных делах. Наоборот, был избран совсем не традиционный, на мой взгляд, путь взаимодействия с ближайшими соседями, в результате чего впервые многогранная историческая роль России как кропотливого и бережливого «собирателя земель и народов» стала подменяться вульгарным экономическим экспансионизмом и примитивным политическим национализмом, странная комбинация которых почему-то выдается за современный подход к интеграции.

 

Любовь Ульянова

В заключении своей книги Вы пишете о том, что после 2014 года «постсоветское пространство не будет так подвержено советскому наследию, как раньше». А было ли хоть сколько-нибудь значимым влияние этого наследия до 2014 года – ведь Вы сами отмечаете, что и до 2014 года оно было «иллюзорным»?

 

Зигмунд Станкевич

Да, безусловно, советское наследие (особенно, материальное) имело колоссальное значение для большинства бывших советских республик, особенно в первые годы их государственной независимости.

Думаю, что не будет преувеличением утверждать, что именно накопленный в советский период потенциал помог также «новой» России пережить «лихие 90-е». Да и многими другими столь важными для современного Государства Российского «ценностями» (в частности, местом постоянного члена Совета Безопасности ООН и внушительным ядерным потенциалом) страна обязана только и исключительно Советскому Союзу. Трудно даже представить себе, что произошло бы с Россией, не обладай она этим «наследием» — особенно, в последнее десятилетие, когда отношения с окружающим миром серьезно осложнились и обострились.

Что касается 2014 года, то он, действительно, представляется мне рубежным, поскольку именно в этом году была перейдена некая черта (отдельный вопрос – кем и с какой целью?), за которой отношения между двумя крупнейшими и самыми влиятельными государствами-республиками бывшего СССР – Россией и Украиной уже никогда не будут «постсоветскими» — ни по форме, ни по содержанию. Оказалась порванной какая-то очень важная нить, которая после крушения СССР худо-бедно соединяла основные постсоветские государства  и позволяла многие годы поддерживать хотя бы иллюзию более-менее единого геополитического пространства, которого, конечно, давно уже не существует в реальности. Теперь нет даже этой иллюзии. Много ли мы сегодня слышим о том, например, как живет и действует Содружество Независимых Государств – это «порочное дитя» Великого развода? Практически ничего, поскольку СНГ фактически мертво.

Это – к вопросу о том, как советское наследие влияет на сегодняшние отношения между бывшими членами бывшего Союза ССР.

 

Советский и российский учёный-правовед (специалист в области истории советского государства и права), политический аналитик и публицист, проректор по науке Европейского института JUSTO

Спрашивает

Кандидат исторических наук. Преподаватель МГУ им. М.В. Ломоносова. Главный редактор сайта Русская Idea

Похожие материалы

Поставки оружия, боеприпасов, обмундирования белым со стороны стран Антанты реальных потребностей...

Мы за сильную Россию, за сильную власть, за то Отечество, которое с большой буквы. В этом смысле,...

Возможность договориться Колчака и эсеров была исключена, да и ничего бы противникам большевиков не...