На днях довелось прочесть «Набоба» Альфонса Доде – насколько я понимаю, его самый известный роман – 1877 года – с известностью несколько скандальной, поскольку вполне прозрачно в качестве одного из центральных, под именем герцога де Мора, выведен герцог де Морни – у которого довелось некоторое время служить молодому Доде – и который в романе именуется шаблонной фразой тех времен — «столпом империи».

И очень впечатлен в результате. Роман, увы, не столь совершенен, как мог бы – он слишком следует содержательному канону, слишком стремится понравится читателю своего времени, чтобы не стать с годами – когда ожидания читателей изменятся – архаичным, автор не хочет рисковать, и то, где оригинален, где говорит не соответствующее принятому или говорит не так, как принято, компенсирует «общим».

Но тем сильнее впечатление – когда все эти уступки и компромиссы лишь обрамление для основной темы.

Великолепно выстроенной, с первых страниц, с нарастающей тревогой – мало вспомню сходу других романов, где тревога столь хорошо прорастала бы через рядовые разговоры и встречи – с ненадежностью существования, где все готово в любой момент расползтись, под любой основательностью скрывается неизвестное.

История парижских дней Бернара Жансуле, «Набоба» — провансальца, за два десятилетия сказочно разбогатевшего в Тунисе, благодаря умению войти в доверие тамошнего бея — и, после смерти последнего, когда его положение при новом бее под вопросом, приезжающего в Париж – и чтобы насладиться своими богатствами, и чтобы, через Париж, восстановить свое положение в Тунисе, и чтобы обратить свое богатство во власть и престиж – и за шесть месяцев заканчивающего разорением и смертью (в финале, правда, как раз возникает одна из уступок «добрым нравам» — помощнику Набоба удается спасти часть состояния, так что теперь судьба кредиторов спасена, доброе буржуазное имя можно очистить — и семейству Набоба, от старой матушки до детей – есть чем жить, то есть жить, сохраняя приобретенный статус).

Доде играет с ориентальной рамкой – в первой главе, там, где впервые упоминается, вводится в разговорах Набоб – еще непонятно, кто он – восточный владыка, бей, кто и откуда – и собеседникам разъясняют постепенно, что он – француз с юга – он «свой восток» — и в том смысле, что «южанин» — и, как будет сказано в прениях в Палате, «иностранец» — и в этом смысле он и свой, и чужак — и при этом чужак в качестве приехавшего с Востока, в качестве провинциала, в качестве провансальца.

«Восток» — место интриг, женского, хитрого, неопределенного, ускользающего, гнилого — в этом смысле Доде оборачивает схему — оказывается, что Париж, «запад», несопоставим с «востоком» — Набоб оказывается «простаком» перед его лицом (что реализует другую черту «востока» — наивность) — а в целом «восточная»/»западная» рамка постоянно вертится, стороны обмениваются чертами – так, кукловодом всей интриги против Набоба оказывается бывшая одалиска бея – но она-то, в отличие от Набоба, оказывается и ближе всего к тому, что стать вполне «своей» в парижском обществе.

Другой важный момент с оборачиванием – понятие «богемы», к которому несколько раз герои обращаются в романе – и ключевой является речь художницы Фелиции Рюис (гл. VI) — с заявлением, что подлинной богемой теперь являются те, кого так не называют — «подлинных представителей богемы <…> сколько угодно: современное общество кишит ими, только находишь их главным образом в вашем кругу… Да, ярлык на них не наклеен, никто не питает к ним недоверия, но что касается неопределенности их доходов и беспорядочности жизни, то в этом они нисколько не уступят тем, кого они столь презрительно называют: «цыгане».»

«Богема» здесь де-классированность – и так описывается общество салонов, поскольку оно объединяет тех, кто поднялся в него неведомо какими путями, вместе оказываются и аристократы, и промышленники, финансисты, дельцы, политики – те, кто поднялся неизвестно откуда и какими путями, чей статус не только радикально поменялся на протяжении их жизни, но и который совершенно ненадежен, поскольку неизвестно, что будет с их политической карьерой или их банком завтра – а их положение целиком определяется этим – и аристократы, которые могут поддерживать свой статус именно потому, что принимают участие в тех же делах – у кого есть имя, репутация, но которые регулярно ставятся на кон, а ставка не может выигрывать постоянно.

Отсюда в романе два основных полюса – соответственно, со знаками «-» и «+»: «[новая] богема» и «мещане», честные буржуа.

Эта новая «богема» предстает картинно на приеме у доктора Дженкинса, разношерстном, где вместе оказываются люди самые разные, сведенные «интересом».

Честные буржуа — от парижского семейства Жуайез до Поля де Жери, провинциального юриста, или Андре Мранна, пытающегося зарабатывать себе на жизнь фотографией в то время, когда изо-всех сил пишет первую пьесу – которая, в случае принятия к постановке, даст ему деньги, славу и возможность жениться.

Есть и особый род героев – тех, кто является обломками старого, вызывающими не одобрение, но почтение – это и сам герцог де Мора, и маркиз де Монпавон – люди, руководящиеся не «моралью», но «честью» — те, кто подлежит моральному осуждению, но при этом вызывают восхищение – не живущие буржуазным кодексом, но способные достойно умирать, живя безнравственно.

При этом добрый буржуазный мир скреплен вокруг семьи – того, чего нет на другом полюсе – и семья выступает миром естественного, наивного, простого – если бы не постоянная оговорка о том, «что подумают», значимости внешнего взгляда – как для вроде бы идеального героя буржуазного порядка, Поля – бухгалтерски честного, знатока законов, спасителя остатков миллионов Набоба – от любви к Флоранс его излечивают подслушанные ею слова, что она была любовницей г. де Мора — о чем он знал сам, вполне – но то, что она это произносит вслух, в интимном разговоре – это становится для него водоразделом, он свободен от любви к ней – и теперь целиком отдает свое сердце «Бабушке», старшей дочери в семействе Жуайез — остается лишь спросить, каково то сердце.

Набобу не удается закрепится в парижском мире, но получается в него войти: здесь первое – случайность, индивидуальное (он как пушкинский Отелло — «доверчив»), второе же – закономерность.

«Восток» отступает перед «западом» постольку, поскольку оказывается прямодушен, наивен – его интриги и хитрости слишком просты, он верит людям – полагая, что это возможно.

И тем примечательнее, что союзником Набоба оказывается герцог – сохранивший долю архаичного и к которому подходят, которому симпатичны те приемы, которым Набоб умел нравится восточным владыкам – герцог умирает, и с ним исчезает последняя надежда на успех.

Пороки Набоба осуждены и прокляты публично – лишь потому, что он откровенен в них – меньших, чем у любого другого из «богемы», их осуждающего, но не умеющего их скрывать или быть свободным от суда.

А «простая жизнь» у Доде остается условной точкой моральной опоры – реверанс читателю, тому самому буржуа, к которому в данном случае автор считает спасительным для себя и свой репутации не приглядываться слишком внимательно.

______

Наш проект осуществляется на общественных началах и нуждается в помощи наших читателей. Будем благодарны за помощь проекту:

Номер банковской карты – 4817760155791159 (Сбербанк)

Реквизиты банковской карты:

— счет 40817810540012455516

— БИК 044525225

Счет для перевода по системе Paypal — russkayaidea@gmail.com

Яндекс-кошелек — 410015350990956

Историк, философ

Похожие материалы

Решение суда по делу Серебренникова – очень хорошее для тех, кто оказался на свободе. И тревожное...

Разве вы ещё не заметили, какая тонкая грань отделяет нашу раскормленную комфортом цивилизацию от...

Аполлинария Суслова ухитрилась побить рекорд обеих своих предшественниц: именно она – совершенно и...

Leave a Reply