Вступительное слово к специальному выпуску «Тетрадей по консерватизму», посвященному творчеству Василия Розанова

 

Ни про кого так трудно у меня не подбираются слова как про Василия Васильевича Розанова. Во-первых, потому, что сам Розанов предупредил всех о нем пытающихся говорить: «Если кто будет говорить мне похвальное слово “над раскрытою могилою”, то я вылезу из гроба и дам пощечину». И ведь верится, хотя умер он сто лет назад…

Во-вторых, потому… Ну что скажешь о человеке, который сам себя рисует таким: «С выпученными глазами и облизывающийся – вот моя внешность. Некрасиво? И только чрезмерным усилием воли мог привести себя, на час на два в comme il faut».

А также в третьих:

«– Какой вы хотели бы, чтобы поставили вам памятник?

– Только один: показывающим зрителю кукиш».

Собственно, на этом представление номера можно было бы и закончить. Однако рискну все-таки добавить еще кое-что. О том, какой Розанов был – помимо человека, который по его же определению есть «вечный филолог» – еще и философ. И был ли он им вообще?

Первый естественный ответ на этот вопрос – разумеется, был. В 1886 году провинциальный учитель издает огромный том (738 страниц!) под названием «О понимании». С приложенными схемами всего комплекса научных и философских знаний человечества. Казалось бы, вопрос для всех – для философов прежде всего – интересный, жизненно важный, ключевой: как понять наше понимание? Оказалось, однако, что никому это не интересно – в буквальном ницшеанском смысле: «Книга для всех и ни для кого».

Кроме, правда, одного рецензента «Русской мысли», который свой небольшой отзыв начал фактически «за упокой»: «Странное впечатлѣніе производитъ этотъ “опытъ изслѣдованія природы, границъ и внутренняго строенія науки, какъ цѣльнаго знанія”». А в конце, словно по доброте душевной, решил что-то сказать «за здравие», но так, что лучше бы и не говорил: «Само собою разумѣется, что въ обширномъ сочиненіи г. Розанова встрѣчаются иной разъ, по второстепеннымъ вопросамъ, вѣрныя мысли и благія пожеланія». Образец такой «верной мысли» приводить не хочется, поскольку сам же рецензент тут же обнаруживает ее неверность.

Что должен был чувствовать тридцатилетний Розанов, вложивший в этот труд лет пять жизни, всю свою ученость, всю творческую страсть и, разумеется – тайную надежду на научную/профессорскую карьеру, на славу, на признание. На материальное благополучие, наконец. Хотя неверно. Не «наконец», а именно и обязательно «во-первых». Не потому, что Розанов буквально «нищенствовал», или перебивался «с хлеба на воду». Оклад учителя гимназии давал возможность жить вполне сносно – как и положено «среднему классу». Но не зря и не случайно сам же Розанов – уже столичный, известный и даже «популярный» – рассказывал о себе и заработанных литературным трудом тридцати пяти тысячах. И не зря подчеркивал в заметке об умирающем Алексее Суворине, что у того капиталу на четыре миллиона рублей! При том что отлично понимал – «не в деньгах счастье!».

И это самое понимание как раз и провело черту в его биографии, разделив жизнь почти ровно пополам: до «О понимании» и после.

Но было еще одно «обстоятельство», эту черту так удачно подведшее. Точнее, не обстоятельство, а женщина, жена. Розанов писал свой главный, как он полагал, философский труд, будучи женат на Аполлинарии Прокофьевне Сусловой. В момент свадьбы молодоженам было, соответственно, двадцать четыре и сорок один год. Сказать, что невеста вполне органично вписывалась в ряд таких роковых «философских» жен, как Ксантиппа (жена Сократа) и Ольга Сократовна (жена Чернышевского) – значит не сказать практически ничего.

От Сократа Ксантиппа ничего не убавила, но ничего и не прибавила – он сам по себе был, есть и будет философом номер один «во всем подлунном мире». Ольга Сократовна хотя и была той еще взбалмошной натурой, но бесконечному писательскому труду и на этом труде основанной славе Николая Гавриловича скорее способствовала, нежели наоборот. При этом удачно компенсируя недостаток внимания со стороны философствующего мужа неизменным вниманием к себе разночинной, военной и всякой иной полусветской молодежи. И даже отчасти стала героиней первого в мировой истории постмодернистского романа «Что делать?».

А вот Аполлинария Суслова ухитрилась побить рекорд обеих своих предшественниц: именно она – совершенно и никоим образом не намеренно – сделала из провинциального гимназического учителя того гениально-неповторимого Розанова, которого знает весь свет. Да и сам Розанов едва ли понимал, кому обязан резким поворотом и личной, и публичной судьбы. Ведь писал он Сусловой так: «…Вы меня позорили ругательством и унижением, со всякими встречными и поперечными толковали, что я занят идиотским трудом».

Но сам же и признал ее фактическую правоту, когда четверть века спустя написал: «Моя “новая философия“, уже не “понимания“, а “жизни” – началась с великого удивления. “Как могут быть синтетические суждения a priori”: с вопроса этого началась философия Канта. Моя же новая “философия” жизни началась не с вопроса, а скорее с зрения и удивления. Как может быть жизнь благородна и в зависимости от одного этого – счастлива: как люди могут во всем нуждаться, “в судаке к обеду”, в “дровах к 1-му числу”: и жить благородно и счастливо, жить с тяжелыми, грустными, без конца грустными воспоминаниями: и быть счастливыми потому одному, что они не против кого не грешат (не завидуют) и ни против кого не виновны.

Ни внучка 7 лет, “Санюшка”, ни молодая женщина 27 лет, ее мать, ни мать ее – бабушка лет 55.

И я все полюбил. Устал писать. Но с этого и началась моя новая жизнь».

Это как же надо было в прямом смысле слова «достать» прежнего как бы «философа», чтобы у него случился почти как у Иммануила Канта его знаменитый «коперниканский переворот»? Видимо, бывшая пассия Достоевского была мастерицей в этом деле. Вот, пожалуйста:

«До встречи с домом “бабушки” (откуда взял вторую жену) я вообще не видел в жизни гармонии, благообразия доброты. Мир для меня был не Космос (κοδμεω – украшаю), а Безобразие, и в отчаянные минуты, просто Дыра. Мне совершенно было не понятно, зачем все живут, и зачем я живу, что такое и зачем вообще жизнь? – такая тупая, проклятая и совершенно никому не нужная. Думать, думать и думать (философствовать, “О понимании”) – этого всегда хотелось, это “летело”: но что творится, в области действия или вообще “жизни”, – хаос, мучение и проклятие».

Вот на таком контрасте и родилось то загадочное явление русской мысли по фамилии «Розанов», тексты которого действительно написаны (как он сам подчеркивал) практически «семенем». Потому что они все – про «главное»: про пол, брак, семью, рождение и смерть. А поэтому – и про Христа, христианство, Церковь, Россию. И русских. Будь то книги, статьи или заметки «на манжетах». Ведь иная из этих заметок – «уединенная», словно «опавший лист», пожалуй, и целой книги стоит.

Он сам это знал: «Не всякую мысль можно записать, а только если она музыкальна. И “У<единенное>” никто не повторит».

______

Наш проект осуществляется на общественных началах и нуждается в помощи наших читателей. Будем благодарны за помощь проекту:

Номер банковской карты – 4817760155791159 (Сбербанк)

Реквизиты банковской карты:

— счет 40817810540012455516

— БИК 044525225

Счет для перевода по системе Paypal — russkayaidea@gmail.com

Яндекс-кошелек — 410015350990956

Политолог, профессор Высшей школы экономики

Похожие материалы

Националисты вполне объяснимо не поддерживают западнорусские идеи, но часто это отсутствие...

Человечество должно стать интернациональным, защищаясь объединением, или отказаться быть вовсе и...

Это книга о времени и человеке во времени. Время становится материальным. Оно остро, порой...

Leave a Reply