«Человек жив до тех пор, пока сохраняется память о нем». Хотя и патетически-риторический прием, оборот речи, все же он близок к истине. А историки философии как раз из той категории деятелей, усилиями которых жизнь интеллектуалов прошлого продлевалась в разной степени, порой до настоящего, и переходит в будущее. Николай Константинович Гаврюшин был как раз одним из таких российских историков мысли, который умел выбирать те личности, общение с которыми плодотворно для нас в настоящем, как бы далеко ни отстояли от нас разного ранга деятели науки и философии.

Многим известный как историк философии, он начинал свой творческий путь не с философского образования. Это был редкий у нас тип «пришельца», который придя в философию из другой среды, — в данном случае — из гуманитарной сферы, из филологии, представляя иную профессию, не навязывал философии свои правила, не переписывал ее проблемы своим языком, как это часто бывало и бывает, когда в итоге создают видимость научного подхода, и затем решают искусственно созданные ими же затруднения. Входя в философию, в ее  истории, он не навязывал своих правил, а старался соблюдать, сколько мог, принятые здесь меры и стандарты.

Полвека, по его признанию, он находился в многочисленном сообществе интеллектуалов, где встречался с историками, математиками, физиками, химиками, астрономами, биологами, разных отраслей техниками, социологами, психологами и философами. Со всеми ему удавалось на равных обсуждать частные и общие проблемы науки и техники, искусства и богословия. Он представлял собою уходящий тип энциклопедиста, эрудита, книжника, для которого проблемное поле — универсум отечественной мысли, составленный из Средневековье: «Космологический трактат XV века как памятник древнерусского естествознания» (1981), «Византийская космология в XI веке» (1982), «Первая российская «Логика»» (1983), «Щукинская рукопись «Слова о полку Игореве»» (1985), «»Диалектика» на Руси (XI—XVIII вв.)» (1987—1988), «От «Чжуанцзы» к «Добротолюбию»?» (1999), «Премудрая святая диалектика. «Философские главы» преподобного Иоанна Дамаскина на Руси» (2003); из эпохи Просвещения: «Риторика М.В. Ломоносова и «Логика» Макария Петровича» (1986), «Юнгов Остров. Религиозно-исторический этюд» (2001); русской религиозной философии XIX-XX веков: «Б.П. Вышеславцев и его «философия сердца»» (1991, «Русская философия и религиозное сознание» (1994), «Забытый русский мыслитель. К 150-летию со дня рождения П.Е. Астафьева» (1996), «По следам рыцарей Софии» (1997), «На границе философии и богословия: ШеллингОдоевскиймитрополит Филарет (Дроздов)» (1998), «У истоков русской духовно-академической философии: святитель Филарет (Дроздов) между Кантом и Фесслером»; разработки отдельных тем, направлений: оккультизм («Оккультное в русской и советской культуре», 2000), космизм (Циолковский, Федоров), теософия, антропософия, масонство, софиология, евразийство, краеведение, и многое другое.

Эрудиция позволяла не только реконструировать прошлое, но и экспериментировать, искать ракурсы, сопоставлять внешне несопоставимое, сводить неочевидное, чтобы обрести новый контекст для знакомых текстов, увидеть новые смыслы. Он все время был занят ретроспективным анализом, историко-философским поиском сторонников и противников православия, созданием приемлемых и продуктивных условий для интеллектуального диалога России и Европы. На европейское интеллектуальное наследие он смотрел сквозь призму российской традиции, а к отечественным интеллектуальным практикам прошлого и настоящего  применял европейские критерии и стандарты. Это избавляло от апологетическо-патриотического тона, позволяло увидеть истинно ценное.

Одна из линий его творческой жизни — феноменология русского ума и сердца, поиск плодотворного примирение разума и веры, площадок, тем и проблем для сотрудничества философии и богословия. При этом он имел и склонность к выведыванию всего того, что происходило «за кулисами», скрытого, утаенного, всего того, что реально приводило к спорам, но по различным причинам умалчивалось, утаивалось, или не в меру выпячивалось, неумеренно превозносилось, злонамеренно принижалось. Его интересовала как официальная, так и «подпольная» сторона интеллектуальной жизни, будь то деятельность разного рода институций, или жизнь широкого круга деятелей теоретического и практического склада. Особый интерес он имел к «стыкам» философии и богословия, и попыткам богоискания, предпринимаемым людьми вроде бы далекими для этой «высшей науки» («Богословские искания авиаконструктора И.И. Сикорского»), а потому для него имя Сикорского должно стоять в ряду тех видных русских богословов, которые уловили запрос на глубокое истолкование нравственно-психологического подвига Христа.

Для него нормой была, о чем бы ни зашла речь, опора на первоисточники, и его повседневная творческая жизнь — глубокое погружение в ту или иную эпоху, постижение — разумом и сердцем, интеллектом и воображением — ее души и духа, тщательная реконструкция умонастроения ключевых участников событий, основных институций, ведущих групп, сообществ. Опора на факты, работа с полученными данными в соответствующем — его пониманию — контексте давала ему право на определенные смены акцентов, новые ракурсы, смещение полюсов, сомнение и скепсис, что могло восприниматься его оппонентами как неоправданная «деконструкция».

Но он упрямо держался своей методологии, которая приводила его к выявлению историко-философских, как ему казалось, «мифов». Отсюда, в частности, скептическое отношение к «школе московского теизма» («»Столп Церкви»: протоиерей Ф.А. Голубинский и его школа»), развенчание (и «развинчивание») софиологии, которая для него может служить скорее материалом для уяснения религиозно-философской сущности масонской идеологии, и отделяемая от христологии, она видится ему как духовный недуг, признак «помрачения богословского сознания».

Он допускал много колкостей и едкостей, получая в ответ подобное же. Его могут упрекнуть в том, что несмотря на обилие статей и составленных антологий, и даже несколько тематических монографий, он все же не оставил цельных работ по истории русской мысли в философском или богословском аспектах, довольствуясь представлением богатого историко-философского наследия длинным, но мозаичным рядом очерков и эссе; что есть глубокое погружение в частности, но нет цельности представления универсума мысли в систематическом, развернутом виде; что предпочитая жить в ушедших эпохах, большим объемом научно-библиографического аппарата словно составлял себе своеобразный оберег, способный уберечь его от лукавых соблазнов философских интерпретаций, в частности, богословской мысли.

Будучи страстным исследователем, он впадал порою в детскую запальчивость, переходящую в обиду, если кто-то в проблемном поле держал иную линию. Стараясь придерживаться диалога с мыслителями прошлого, он все же порой переходил на менторский тон, концептуально переходя на монолог и разоблачая интеллектуальные изъяны прошлого, поучал своих современников. Не всем это нравилось. Но всем не угодишь.

Он был представителем интеллектуала-исследователя из советского периода. Однако он показал, что можно в различных условиях, в том числе внешне неблагоприятных, сохранять академические традиции. Что можно не ввязываться в политику, в идеологические споры, но занимаясь наукой, историей интеллектуальной мысли, оставаться самим собой. И если он был в чем-то упрям, то это шло не от своеволия, а от установки сознания: необходимо знать, что было на самом деле, а не то, что осталось в коллективной памяти, представляемой, в частности, историей философии. А потому всякому, кто пожелает получить представление об отечественной философии ретроспективно и проективно, с пользой для своего дела в настоящем, следует, среди прочего, освоить и творческое наследие Николая Константиновича Гаврюшина, хорошо сохранившееся и достаточно полно представленное в публикациях.

Историк философии, профессор философского факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова

Похожие материалы

Глупость всегда завоёвывает мир через благие намерения. Легче всего прочего глупость завоёвывает...

Стоит помнить, что именно так начинаются войны. Все вокруг хорошие ребята, и артисты неплохие, и...

Севастополь должен стать полноценной культурной альтернативой космополитической Москве с ее уже до...