Русская Idea: Какими могут быть оптимальные взаимоотношения власти и интеллектуального класса в России? Этот вопрос приобретает особенную актуальность в условиях нарастающего давления бюрократии на интеллектуалов, которое – давление – неизменно сопровождает усиление государства. Небольшой очерк политолога, первого вице-президента Центра политических технологий Алексея Макаркина ставит этот вопрос в контексте отечественного исторического опыта.

 

***

Есть хороший фильм «Императорский клуб» — про американскую элитную школу. Не столь известный, как «Общество мертвых поэтов», но от этого не менее примечательный. В нем учитель истории (его играет Кевин Клайн) на первом занятии предлагает ученикам прочитать надпись следующего содержания: «Я, Шутрук-Наххунте, царь Аншама и Сузы, суверен земли Элама. Бог Иншушинак покровительствовал мне, и я победил Сиппap, я захватил стелу, изображающую Нарам-Суэна, присвоил ее и переправил ее в Элам, а затем установил ее перед моим богом  ».

Шутрук-Наххунте («Ведомый богом Солнца по праведному пути») правил в Эламе примерно в 1185 – 1155 годах до нашей эры. Элам находился на территории нынешнего Ирана, а Сиппар – Ирака. В школьных учебниках истории нет ни Элама, ни тем более Шутрук-Наххунте. Даже когда говорится о законах Хаммураппи, стелу с которыми этот коллекционер трофеев тоже доставил в Элам. Что неудивительно, потому что он распорядился стереть часть законов, подпортив уникальный исторический источник. Некоторые историки считают, что он намеревался уничтожить весь кодекс, чтобы на его месте разместить очередную однотипную надпись о своих заслугах, но неожиданно умер, что спасло для истории бесценный памятник.

Учитель из фильма «Императорский клуб» на примере эламского правителя объясняет своим ученикам, что великие амбиции и завоевания без вклада в историю не имеют значения. Вклад в историю в его понимании – это прежде всего роль в развитии цивилизации и культуры. Отсюда и предложенный школьникам список альтернатив грубой силе, олицетворенной Шутрук-Наххунте. Это вполне ожидаемые Сократ, Платон, Аристотель, Цицерон, но и Цезарь с Августом. Первый не только полководец, но и автор «Записок о Галльской войне», второй поощрял деятельность Мецената.

Сюжет из «Императорского клуба» приходит на память при рассмотрении отношения общественного мнения к отечественной истории. И здесь мы видим тенденции, которые нельзя описать в рамках одного вектора. Россия традиционно считается страной «государственнической», только изредка – но глубоко и драматично – сваливающаяся в бунт и разрушение. Нередко считается, что россияне почитают только авторитарных и тоталитарных правителей – но при ближайшем рассмотрении (опросы Левада-центра) выходит, что это не совсем так. В ответ на вопрос о великих людях они, обращаясь к школьной программе, называют не только государственных деятелей, но и писателей, вспоминая школьную программу, в которой заложен канон, остающийся в памяти на всю жизнь. Очень часто называют Александра Пушкина, реже Льва Толстого и Михаила Лермонтова (примечательно, что растет интерес к Лермонтову – похоже, что для части аудитории он перестает быть только «продолжателем» Пушкина).

Но и когда речь идет о правителях, то ситуация не столь проста, чтобы ее объяснять тоталитарным мышлением. Иосиф Сталин получил «первое место» в опросах 2012 и 2017 годов за счет большого набора факторов – от военно-патриотического до протестно-антиэлитного. Фактически речь идет о нескольких и весьма разных категориях россиян, назвавших имя «вождя народов» – и ортодоксальный идеологический сталинист мало похож на сторонника «аскета в шинели», преследовавшего начальников и не имевшего счетов и собственности за границей. С Петром I тоже непросто – он воспринимается не только как самодержец и полководец, но и как основатель Петербурга, стремительно, революционными методами «европеизировавший» страну, насаждавший науки и просвещение (об оборотных сторонах этого насаждения широкой аудитории известно существенно меньше). Владимир Ленин – уходящий герой, почитание которого нередко связывается не только с коммунистической идеологией, но и с воспоминаниями об ушедшей молодости, когда у памятника вождю назначали свидания, а на грамоте за хорошую работу, которую начинающему инженеру вручал директор завода, тоже был ленинский профиль.

Еще интереснее другое – Пушкин, конечно, «наше всё», но советская школа прочно создала одномерный образ вольнолюбивого поэта, противостоявшего власти. Понятно, что в разные годы Пушкин был разным – он и надеялся на Николая I, который помог освобождению греков и подверг ревизии ханжеские благоглупости последних годов правления Александра I, и включился в патриотический антипольский подъем. Но Пушкин-«лоялист» в общественном мнении не утвердился до такой степени, как «бунтарь» (тем более, что в финальном «Памятнике» он вспомнил именно про свободу и милость, а не дал очередную отповедь «клеветникам России»).

И еще важный момент, который трудно замерить с помощью количественных исследований – репутация и память. Храбрый кавалерийский генерал, герой двенадцатого года, освободитель Нидерландов, человек совсем не злой – Александр Бенкендорф сильно испортил свою репутацию не слишком тактичным поведением в отношении Пушкина. Причем генерал явно не понимал, почему он должен как-то иначе вести себя с камер-юнкером, да еще и с невоевавшим штафиркой, не поднявшимся на службе выше титулярного советника. Эксклюзивности Пушкина для русской культуры он явно не представлял – тем более, что по тиражам и популярности среди главного читающего – мелкочиновного – слоя Фаддей Булгарин был куда успешнее.

Другой пример – 1911 год. Недавно назначенный министр народного просвещения Лев Кассо начинает «чистку» университетов. В отличие от простодушного в политике Бенкендорфа Кассо был умным циником. Он сам являлся профессором, неплохим цивилистом, хорошо знал профессиональное сообщество и пришел к заключению, что для разгрома оппозиции надо подорвать ее материальную базу – чтобы государство не платило деньги неблагонадежным профессорам и приват-доцентам, а те, в свою очередь, не воспитывали бы юношество в духе свободомыслия. Началась «чистка» с Московского университета, где она приняла массовый характер, но затем стали увольнять преподавателей и других высших учебных заведений, используя возможности законодательства, которыми предыдущие министры брезговали (например, перевод профессора из столицы в провинцию). И что? Сейчас Кассо помнят немногочисленные историки и юристы, а Владимир Вернадский, которого он, как и многих других, выставил из университета – один из прославленных ученых ХХ века с высокой нравственной репутацией.

В советское время примеры становятся более многочисленными и брутальными – и Кассо на фоне новых начальников выглядел вполне умеренным, а Бенкендорф вообще добрейшим попечителем. Приведу только один – про Осипа Мандельштама и Петра Павленко. О Мандельштаме сказано и написано много, твердокаменный большевик Павленко прочно забыт. А ведь в сталинское время его причисляли к «выдающимся» (один шаг до величия!), вручили четыре Сталинские премии (все первой степени), много издавали. Да и человек был не без положительных черт – будучи смертельно болен, помогал начинающим писателям. И, с другой стороны, приглашение Павленко – видимо, как эксперта по литературе и литераторам – на Лубянку посмотреть на допрос Мандельштама. И когда тот начал биться на полу, Павленко холодно проговорил: «Мандельштам, Мандельштам, как вам не стыдно». Вот это в истории останется – в отличие от идеологически правильных книг.

Культура остается – даже если ее преследуют, будь то циники, фанатики или просто люди, не понимавшие величия современников. Учитель истории из «Императорского клуба» оказался прав. Хотя именно в наши дни есть немалый соблазн предположить, что Аристотеля с Цицероном выкинут за борт истории. Только не власти, а участники массовых протестов под лозунгом Black Lives Matter, и не как умников, а как рабовладельцев. И умеренные либералы оказываются в тяжелой ситуации – с одной стороны, живущие в прошлом трамписты, пытающиеся сохранить несохранимое (и даже судьи Верховного суда, назначенные Дональдом Трампом, стремятся дистанцироваться от столь радикальной версии консерватизма, потому что она сильно расходится с современным пониманием права). С другой, тоже радикалы – бесшабашные иконоборцы, сносящие памятники и подвергающие прошлое строгому, часто не слишком компетентному и пристрастному из-за сильных эмоций, суду.

Но вспомним, что еще перед Первой мировой футуристы призывали выбросить туда же Пушкина, Толстого, Фёдора Достоевского. Понятно, что ничего не получилось, но радикальные бунтари Владимир Маяковский и Велимир Хлебников сами стали частью мировой культуры. В 1968-м в Париже юные студенты охотно и демонстративно цитировали Мао и Троцкого – и мир не развалился, хотя и изменился, став более свободным и открытым. Так что и сейчас не стоит ждать революций. И хотя, по Экклезиасту, кто умножает познания, умножает скорбь, но он же сказал и другое: «Бывает нечто, о чем говорят: «Смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас». Так что исторические аналогии побуждают к рассудительности.

______

Наш проект осуществляется на общественных началах и нуждается в помощи наших читателей. Будем благодарны за помощь проекту:

Номер банковской карты – 4817760155791159 (Сбербанк)

Реквизиты банковской карты:

— счет 40817810540012455516

— БИК 044525225

Счет для перевода по системе Paypal — russkayaidea@gmail.com

Яндекс-кошелек — 410015350990956

первый вице-президент Центра политических технологий

Похожие материалы

Это книга о времени и человеке во времени. Время становится материальным. Оно остро, порой...

Автор заключает, что политическая полиция Российской империи являлась не репрессивным аппаратом, а...

Закон как будто специально составлен таким образом, чтобы исключить правовое разрешение конфликтов,...

Leave a Reply