РI: В ноябре 2020 года исполняется 100 лет с момента эвакуации белой врангелевской армии, которую сами участники назвали «Русским исходом». На чужбину уехали около 145 тысяч людей из Севастополя и Крыма – как войска, так и гражданские лица. Этим трагическим событием закончилась гражданская война на большей части территории России – с этого момента власть большевиков не распространялась только на Дальний Восток.

К столетию этих событий в Крыму состоится конференция «Человек, общество и власть в годы «Русской Смуты» 1917 – 20-х годов. Память, осмысление, примирение». Руководство нашего проекта принимает участие в этой конференции, и накануне ее открытия мы ре-публикуем с севастопольского сайта «Форпост» статью Любови Ульяновой об одном из участников Врангелевской эвакуации.

 

***

В ноябре 2020 года исполняется 100 лет с момента Русского исхода – эвакуации из Крыма последнего белого правительства на территории европейской России, которое возглавлял Петр Врангель. С ним в эвакуацию, в неизвестность ушло около 145 тысяч – как воевавших на стороне белых и членов их семей, так и гражданских лиц.

История гражданской войны лучше всего видна через жизни конкретных людей, причем при пристальном взгляде внешне-похожие биографии оказываются подчас противоположными. Я уже писала о братьях Евгении и Михаиле Беренсах, двух морских офицерах, которые выбрали разные стороны в том трагическом противостоянии.

В этой статье речь пойдет о Михаиле Китицыне – знаменитом «подводнике № 1» Черноморского флота Российской империи в годы Первой мировой войны. В январе 1920 года он вместе с Михаилом Беренсом организовывал эвакуацию белых из Владивостока, в ноябре 1920 года они оба принимали участие во врангелевской эвакуации из Севастополя и Крыма и налаживали жизнь Русской эскадры в Бизерте (французская колония Тунис), оказавшейся последней стоянкой для остатков Черноморского флота.

Однако если Михаил Беренс свою деятельность в стане белых воспринимал, скорее, с какой-то апатией и ощущением безысходности, как выполнение офицерского долга и просто в силу человеческой порядочности, то история Михаила Китицына – это история о свободе выбора в даже самых неблагоприятных обстоятельствах, о кипящей энергии, созидающей вопреки катастрофическим внешним условиям и вовлекающей в это созидание окружающих. Это история о том, как человек своей волей и своими решениями строит свою судьбу и судьбу зависимых от него людей, оставаясь при этом верным принципам долга и чести.

В биографии Михаила Китицына как будто сплелось целых три отдельных жизни.

В своей первой жизни он был успешным боевым офицером-подводником.

Во второй жизни – создателем своего дела, практически полу-семейного предприятия, охватившего почти полмира (Петроград, Владивосток, Гонконг, Сингапур, Андамандские острова, Порт-Саид, Дубровники, Севастополь, Бизерта); это дело в силу его уникальности сложно описать в двух словах, речь идет о том, как в условиях гражданской войны и развала учебных учреждений Китицын создал вокруг себя интеллектуально-образовательное пространство для гардемаринов и, зарабатывая вместе с ними, смог дать им путевку во взрослую жизнь.

И в третьей жизни Китицын стал инженером, отказавшимся от всех должностей, ушедшим в эмиграции в комфортное частное пространство, женившимся и обзаведшимся домом, при этом поддерживающим своим авторитетом и связями «птенцов» его «гнезда», гардемаринов, раскиданных в 1920 – 1930-е годы по всему свету.

И если с точки зрения российской истории фигура Китицына важна, в первую очередь, как «подводника № 1» отечественного флота, именно в таком качестве о нем с восхищением пишут историки, то из чисто человеческой перспективы он остался в памяти, в первую очередь, тех людей, с кем он был связан в своей третьей жизни. И эти люди не только оставили о нем теплые и светлые воспоминания как о моральном авторитете, наставнике, духовном лидере, но и сохранили в себе и после его смерти, а может быть – и передали своим детям и внукам, живущим ныне в США – то понимание флотской, морской идеи и русского патриотизма, которое было присуще Китицыну.

 

***

Ключевая загадка, связанная с фигурой Михаила Китицына и не объясненная до сих пор в литературе – это коренной перелом в его жизни, произошедший в 1917 году. Именно в этом, революционном, году Китицын из одного из самых результативных подводников российского императорского флота превратился в учителя – руководителя учебной практики гардемаринов. Карьерные изменения сопровождались физическими перемещениями – из Севастополя Китицын уехал в Петроград, а оттуда – во Владивосток, где должна была проходить практика.

На первый взгляд, сложно найти внутренние причины для такого карьерного кульбита. Китицын был сверх-успешен как командир «Тюленя» — новейшей подводной лодки типа «Морж».

подлодка «Тюлень»

За один 1916 год он одержал 36 побед в боях с противником, на свой страх и риск провел сложнейшую разведывательную операцию в Варненской бухте, а его бой с пароходом «Родосто», как пишет историк И.В. Алексеев, «был первый в истории и не повторенный ни в русском, ни в советском Военно-морском флоте случай, когда подводная лодка не только вышла победителем в артиллерийском бою с более сильным противником, но и захватила его»[1]. К концу 1916 года Китицын был досрочно произведен в чин капитана 2-го ранга, перед ним открывались блестящие карьерные перспективы.

Можно предположить: то, что эти перспективы не были реализованы, является следствием Февральской революции или, если не ее самой, то следствием обще-политических изменений, сказавшихся естественным образом и на флотской атмосфере, от чего Китицын попытался, по сути, убежать, спрятаться. Именно такое объяснение предлагается в статье Никиты Кузнецова «Подводник № 1» — автор полагает, что Китицын принял решение уйти с Черноморского флота практически сразу же после свержения монархии и уже летом оказался на должности руководителя практики Отдельных гардемаринских курсов, находившихся в Петрограде[2].

Однако в энциклопедической статье А.М. Пожарского приводятся данные, что Китицын командовал подводной лодкой по июнь 1917 года, приказ о назначении на новую должность датируется началом сентября, а отъезд во Владивосток произошел в октябре[3]. В статье И.В. Алексеева и вовсе утверждается, что «Тюлень» под командованием Китицына совершал боевые выходы в Черном море даже в октябре 1917 года.

В итоге на данный момент точно не установлено, когда же Китицын решился на резкие изменения в своей жизни. Неизвестна и его мотивация. Все сходятся только на том, что в ноябре 1917 года Китицын вышел в учебное плавание с гардемаринами, еще не зная о захвате власти большевиками.

Историк военно-морского флота, профессор Института истории Санкт-Петербургского государственного университета Кирилл Назаренко в разговоре с автором этим строк предположил, что Китицыну было элементарно невыгодно оставаться командиром подводной лодки: к 1917 году он уже получил все возможные боевые награды и мог претендовать на занятие командующих постов (скажем, начальник Бригады подводных лодок), но по факту его не могли назначить на такого рода должности – уж слишком быстрым оказался его рост в званиях.

Такая версия выглядит вполне логичной, однако и она объясняет изменения в биографии командира «Тюленя» в 1917 году лишь частично – остается неясным, почему Китицын оказывается не кем-нибудь, а именно руководителем учебной практики гардемаринов во Владивостоке.

Приоткрывают завесу тайны воспоминания самого Китицына, записанные его учениками и опубликованные после его смерти в 1960 году, но изложенная в них мотивация выглядит не слишком убедительной, искаженной – что часто бывает с воспоминаниями, тем более записанными другими людьми, к тому же спустя более 40 лет после описываемых событий.

Так или иначе из этих воспоминаний следует, что когда в июне 1917 года «Тюлень» пошел в первый после ремонта поход, то его командиру не понравилась атмосфера в команде, он стал обдумывать, куда бы ему уйти, а тут в Севастополь приехал контр-адмирал Сергей Фролов в поисках кандидатов для занятия вакантных должностей на Отдельных гардемаринских курсах в Петрограде. И Китицын попросился к нему.

Итак, создается впечатление, что резкий прыжок из первой жизни во вторую был совершен Китицыным вследствие революционной обстановки и практически случайно. Рискну предположить, что это было не совсем так. В собранных учениками Китицына воспоминаниях о нем фигурирует история, как в начале января 1917 года, то есть почти за два месяца до Февральской революции, когда «Тюлень» встал на ремонт, Китицын обратился к начальству с просьбой вместо отпуска отправить его в штаб флота в Петроград. В воспоминаниях умалчивается, зачем Китицыну это было нужно, однако складывается впечатление, что он искал себе новую сферу деятельности, и связано это было не с внешними обстоятельствами, какими бы они ни были – революционное обрушение или карьерный тупик, а с его собственными интересами.

Вряд ли Китицын искал штабную должность – его биография в целом оставляет впечатление человека, чуждающегося бюрократической волокиты, склонного к интеллектуальным занятиям, свободолюбивого и творческого, каким бы парадоксальным не казалось это утверждение применительно к флоту как организации, которая ориентирована на жесткую дисциплину.

Скорее всего, резкие изменения в жизни Китицына были связаны с его собственным характером, требовавшем постоянной пищи для ума, движения, перемещения, познания нового, без ограничения себя какими-то внешними рамками.

 

***

О чрезвычайной подвижности Китицына свидетельствуют биографические справки о нем. Так, после окончания Морского корпуса в 1906 году он попал в отряд, собиравшийся из Либавы в поход для приемки чилийских и аргентинских крейсеров, но поход не состоялся, и Китицын тут же поехал в Хабаровск с эшелоном матросов, на Амурскую речную флотилию, затем – во Владивосток, откуда отправился в Сайгон (ныне – вьетнамский город Хошимин), где был назначен на крейсер «Олег», шедший в Балтийское море.

В конце 1906 года Китицын – в Штутгарте в царской охране, в 1907 – на миноносцах, в 1908-м – в походе в Северный Ледовитый океан по охране рыбных промыслов[4]. Вернувшись через год, он поступает в Петербурге в офицерские подводные классы, а после их окончания отправляется на Черноморский флот, в Севастополь.

Там он вначале – помощник капитана подводной лодки «Судак», затем – ее капитан, но не прошло и года, как Китицын просит перевести его на канонерскую лодку для заграничного плавания, чтобы подготовиться к экзаменам в Николаевскую академию Генерального штаба. Через год он поступает в академию, однако начинается Первая мировая война и Китицына отправляют в Севастополь в распоряжение командующего Черноморским флотом, где он участвует в организации отряда минных заградителей. Но спустя 3 месяца после начала войны будущий знаменитый подводник, недовольный спокойствием на Черном море (Османская империя никак не вступала в войну), отправляется с ротой Черноморского экипажа в крепость Ивангород для участия в боях на сухопутном фронте.

Позднее, в эмиграции, несмотря на заметно более солидный возраст, Китицын также перемещался с места на место, хотя и не столь стремительно, как в более молодые годы, переехав всего несколько раз: Нью-Йорк, Колумбия, снова Нью-Йорк, Вирджиния (в годы Второй мировой войны Китицын служил там на военно-морской базе), Вашингтон и, наконец, Флорида.

Сам Китицын вспоминал: «Во все время моей службы, да и в дальнейшей жизни, у меня всегда были планы на перемены. Долго я не мог спокойно сидеть на одном месте и всегда стремился куда-нибудь вперед».

Причем эта стремительность сочеталась с постоянным интеллектуальным ростом.

Не случайно в промежутке между окончанием Морского корпуса в 1905 году и началом Первой мировой войны он дважды учился (подводный класс, Николаевская академия Генерального штаба), при том что самая первая его попытка продолжить образование после Морского корпуса – попасть в артиллерийские классы – оказалась неудачной.

Из книги историка, руководителя Центра военной истории Института российской истории РАН Дениса Козлова о действиях Черноморского флота по нарушению коммуникаций противника в годы Первой мировой войны складывается впечатление о Китицыне как о смелом аналитике. В своей боевой деятельности Китицын постоянно пробовал новое – он «стремился к разнообразию способов действий и тактических приемов, отказу от шаблонных решений, частой смене позиций для введения в заблуждение противолодочных сил противника»[5].

Также Китицыну было присуще стремление идти на риск. Описывая самый известный выигранный им бой – с пароходом «Родосто», историк И.В. Алексеев пишет: «Китицын шел на риск, любой снаряд или крупный осколок, попади он в Тюлень, грозил ему гибелью. Лодки типа «Морж» не были разделены водонепроницаемыми переборками на отсеки, а на палубе надстройки находились заряженные торпедные аппараты Джевецкого. Но риск вкупе с хладнокровным расчетом привел командира и экипаж «Тюленя» к одной из самых замечательных побед в истории подводного плавания».

Соратники Китицына в годы гражданской войны также оставили воспоминания о его умении рисковать в критических ситуациях, сохраняя при этом спокойное расположение духа: когда десант под его руководством в апреле 1919 года попал под обстрел красных партизан, «все принуждены были спрятаться на дно только что спущенных шлюпок, и единичные попытки из них выскочить и выйти по трапу наверх на палубу «Магнита» встречались градом пуль красных, обстреливавших корабль с сопок. Капитан 1 ранга М.А. Китицын один ходил по открытому спардеку. По временам он осведомлялся у лежащих в шлюпках: «Вас еще обстреливают?»». В ходе этой операции у Китицына была прострелена рука.

Представляется, что именно бурлящая, кипучая натура Китицына и предопределила его совсем неочевидный карьерный шаг в 1917 году.

 

***

«Вторая жизнь» Михаила Китицына охватывает период с осени 1917 года, когда он был назначен руководителем учебной практики 3-й роты Отдельных гардемаринских курсов и уехал с ней для прохождения этой практики из Петрограда во Владивосток, по лето 1922 года, когда уже в белой эмиграции, в Бизерте состоялся выпуск последних «владивостокских» гардемарин.

Это действительно потрясающая история о том, как человек из ответственного за учебную практику благодаря собственной смекалке и предприимчивости, готовности ждать, рисковать и брать на себя ответственность вырос в организатора своего дела, вопреки катастрофическим внешним обстоятельствам, когда вокруг рушился один режим за другим – Временного правительства, большевиков, Александра Колчака, Петра Врангеля.

Конечно, вряд ли сам Китицын осенью 1917 года предполагал, что вместо стандартной образовательной практики ему придется заниматься организацией собственного предприятия (рыболовецкого хозяйства) и собственного учебного заведения (Морское училище во Владивостоке), а потом вести за собой через полсвета в неизвестность 250 юных моряков, зависимых только от него, искать средства для их пропитания и параллельно с этим их учить.

Первые действия Китицына после получения известия о захвате власти большевиками в конце 1917 года говорят, скорее, о его осторожной и выжидательной позиции и в то же время готовности дать выбор всем, кто его окружает – как соратникам-офицерам по образовательной деятельности, так и учащимся гардемаринам.

На кораблях, находившихся в это время в районе Нагасаки, назревал бунт сторонников новой власти, и здесь впервые проявились организаторские способности Китицына. Вначале он с небольшой группой гардемарин ограничил доступ к корабельным орудиям, а после этого предложил всем несогласным с продолжением обучения и желающим срочно вернуться во Владивосток так и сделать – сойти на берег и своим ходом возвращаться обратно. В итоге с учебных судов ушли 4 офицера, все матросы и около 20 (по другим данным – 40) гардемаринов, зато оставшиеся были готовы подчиняться требованиям своего руководителя вопреки свободолюбивому настрою эпохи.

Что произошло дальше – по имеющимся источникам понять трудно. По каким-то причинам Китицын самоустраняется от командования отрядом, оставив за собой командование одной ротой, отдав общее руководство своему заместителю старшему лейтенанту М. Афанасьеву, а вскоре и вовсе списавшись на берег. В Сайгоне были организованы классные занятия в казармах для 100 гардемарин, другие ушли к белым, однако кто организовал эти занятия – не ясно, т.к. в воспоминаниях участников событий фигурирует лишь история об использовании учебных судов и учащихся Афанасьевым для перевозки грузов и зарабатывании таким образом себе на жизнь.

Так или иначе, когда стало известно об установлении власти Колчака в Сибири Китицын, а вместе с ним – и гардемарины – возвращаются во Владивосток. Здесь Китицын собирает вокруг себя большую часть разбежавшихся гардемарин и создает Морское училище, которое просуществовало чуть больше года. За это время Китицын успел провести два набора в училище, организовать учебный процесс, подвести под него материальную базу, включая положенную по программе 64-дневную морскую практику на судах, и даже создать свое рыболовецкое хозяйство[6] – видимо, для самообеспечения училища.

Однако квинтэссенция событий периода гражданской войны и в жизни Китицына, и в жизни его гардемарин – это история их перехода из Владивостока в Севастополь практически через полмира после падения режима Колчака.

Эта история началась в январе 1920 года, с эвакуации с Дальнего Востока частей, верных уже арестованному большевиками Колчаку, и закончилась, по большому счету, спустя год, в январе 1921 года с прибытием врангелевской Русской эскадры (а в ее составе был и Китицын с его гардемаринами) из Севастополя в Бизерту.

Эвакуация из Владивостока была не слишком многочисленной – не считая гардемаринов, ушедших в полном составе (250 человек), всего 500 человек офицеров и гражданских лиц на двух кораблях – и уж точно несопоставимой с Врангелевской эвакуацией из Крыма. Тем не менее в 1922 году, уже в Бизерте, Китицын назовет события января 1920 года «владивостокским исходом».

Можно предположить, что желающих уйти было больше, однако выйти в море смогли только два судна – «Якут» и «Орел». Все остальные корабли были частично подорваны неизвестными накануне выхода.

После схода людей на берег в Цуруге (среди сошедших на берег был и командовавший владивостокской эвакуацией, в будущем – последний руководитель Русской эскадры в Бизерте уже упоминавшийся Михаил Беренс) Китицын на имеющихся двух судах с 250 гардемаринами и 40 офицерами отправляется в Севастополь. Переход растянулся почти на 8 месяцев, в течение которых у гардемарин не только продолжалось обучение, включая практику (высадка десанта у Андамандских островов), но и был произведен выпуск старшей роты, которая в дальнейшем гордо именовала себя «китицынским выпуском».

В этом плавании проявились предпринимательские способности бывшего лучшего подводника Черноморского флота – он, интеллектуал, офицер, привыкший командовать, на протяжении всего пути искал и находил фрахт в различных портах мира.

Один из «китицынских» гардемаринов М.А. Юнаков так вспоминал об этом: «В каждом порту Михаил Александрович проводил целые дни на берегу, обходя торговые компании и предлагая свои услуги. Мы видели, как ему было тяжело, и иногда он возвращался с берега мрачнее тучи. Конечно, коммерсанты пользовались нашим трудным положением, и если давали нам фрахт, то по самым невыгодным ставкам».

Несмотря на пессимизм этих слов, можно предположить, что у Китицына неплохо получалось зарабатывать на фрахте, обеспечивая всех тех, кто связал себя с ним на том жизненном этапе. Во всяком случае, выпускники старшей роты, сдававшие экзамен во время стоянки в Сингапуре, получили не только отпуск, но и отпускные деньги.

Об успешности такого необычного дела-предприятия Китицына говорит и тот факт, что по приходу в августе 1920 года в Дубровники – югославский порт, где нужно было сдать «Орел» его владельцу, судоходной компании Добровольческий флот, судно было «в отличном состоянии», а гардемарины, отправившиеся с Китицыным из Дубровников в Севастополь на втором судне «Якут» по прибытии с удивлением отметили, насколько грязными и неопрятными оказались стоявшие в севастопольской бухте корабли Черноморского флота в сравнении с их отдраенным, свежевыкрашенным, с новым развевающимся флагом «Якутом».

В Дубровниках Китицын снова дал своим подопечным право выбора – он собирался идти в Севастополь, к генералу Врангелю, но никого из них не принуждал к такому же шагу.

Обычно пишут, что «большая часть гардемаринов отказалась», в действительности, судя по приводимым цифрам тех, кто пошел за Китицыным дальше – опять в неизвестность, было почти столько же, сколько и оставшихся в Югославии: 49 гардемаринов первой роты, 47 – второй, и 15 – третьей[7], т.е. около 120 человек из 250.

В Севастополь Китицын с гардемаринами прибыл 27 октября, а уже на следующий день – 28 октября (10 ноября по новому стилю) – была объявлена эвакуация. «Якут» даже не успел разгрузиться, но попал в состав Русской эскадры, став таким образом участником и Русского исхода, конечной точкой которого оказался маленький порт Бизерта во французской колонии Тунис.

 

***

По идее, с точки зрения истории русской эмиграции, те полтора года, которые провел Китицын в Бизерте, можно рассматривать как начало нового этапа его жизни. Однако с точки зрения логики жизни самого Китицына то, чем он занимался в Бизерте, было лишь завершением дела, начатого им в 1917 году.

И как только он это дело завершил, создав нужные условия для развития и самореализации его воспитанников, он решительно ушел в новую, уже третью для него, жизнь. В ту жизнь, в которой он будет жить не для какого-то дела, а, скорее, для самого себя.

В Бизерту в составе Русской эскадры пришел не только Китицын с его гардемаринами, но и эвакуированный из Севастополя Морской корпус, созданный там белыми в годы гражданской войны – со своими гардемаринами, преподавателями, библиотекой и даже типографией. Директором Морского корпуса в Бизерте стал руководитель севастопольского Морского корпуса – вице-адмирал Александр Герасимов, а Китицын был назначен его помощником, начальником строевой части и комендантом крепости. Таким формальным образом было совершено слияние «владивостокцев» и «севастопольцев», но по факту все вопросы жизни Корпуса решал Китицын.

В Бизерте Китицын продолжал жить общей жизнью со своими воспитанниками, будучи единственным из офицеров, кто поселился вместе с гардемаринами, в крепости Сфаят, отведенной французами под Корпус. Один из педагогов, капитан 1-го ранга Владимир Берг писал о Китицыне: «Вставал он рано, по сигналу горна, одевшись по форме, выходил из ворот своего владения бодрый, свежий, с приветливой улыбкой на мягких губах. Всюду, где проходил он, люди замирали на месте, вытягивались в струнку, отдавали честь, громко и четко отвечали на его приветствие и вопросы».

Китицын не только жил и питался вместе со своими воспитанниками, но и посещал интересные ему занятия. Так, в воспоминаниях преподавателя истории Николая Кнорринга с гордостью говорится о том, что Китицын прослушал все его лекции[8]. Более того, Китицын сам создавал интересные ему курсы: по его инициативе при Корпусе были организованы два офицерских класса – артиллерийский и подводный. Именно такие классы в юности хотел окончить Китицын, и теперь реализовал давнюю мечту в своих воспитанниках.

Видимо, Китицын сразу не собирался долго задерживаться в Бизерте, но он уехал оттуда только тогда, когда различными комбинациями обеспечил возможности для дальнейшего развития его, владивостокских, гардемарин. Так, по его инициативе и под предлогом слияния «владивостокцев» и «севастопольцев» В.Берг был перемещен со своей «севастопольской» роты к младшей сборной роте, а места отделенных начальников при старших ротах заняли мичманы «китицынского выпуска» (которые выпустились в Сингапуре), другие были распределены на корабли Русской эскадры. Благодаря контактам Китицына с Министерством иностранных дел Чехословакии, удалось пристроить в учебные заведения этой страны тех гардемарин, которые хотели учиться дальше.

Способствовало усилению позиций владивостокских гардемарин в Бизерте и создание в январе 1922 года Кружка Морского училища во Владивостоке – Китицын стал его первым председателем (правда, практически сразу уйдя с этой должности на позицию почетного председателя). Открытие кружка было приурочено к двух-летней годовщине «владивостокского исхода», как заявил Китицын в своей вступительной речи. Неформальному авторитету и поддержанию командного духа должно было способствовать и решение, принятое на первом заседании кружка, о включении в кандидаты в его члены преподавателей и офицеров училища, находившихся в это время в различных городах и странах мира (Сербия, Мексика, Шанхай, Марсель, Александрия, Париж), включая тех, кто остался в России (Владивосток, Усть-Камчатск).

Пристроив своих воспитанников в европейские учебные заведения, либо оставив их при должностях в Бизерте, летом 1922 года Китицын снова, уже в третий раз, кардинально меняет свою жизнь.

***

Михаил Китицын уехал из Бизерты в США один. Неизвестно, насколько неожиданным был этот его поступок для его ближайшего окружения, но, судя по всему, уход в третью жизнь был столь же стремительным, как и ранее уход во вторую жизнь: в конце июня 1922 года выпустились последние владивостокские гардемарины, а в середине августа их бывший наставник уже отбыл в Америку.

Однако их связи не только сохранились, но Китицын приложил много усилий для поддержки своих бывших подопечных. Вряд ли можно счесть случайным, что из 150 «китицынских» гардемаринов большая часть оказалась, в конечном итоге, в США. Точных данных нет, но на 1970 год за границей проживало 58 гардемаринов, прошедших с Китицыным от Владивостока через Севастополь до Бизерты, из них 30 – то есть больше половины – находилось в США.

Именно в США возникли самые сильные организации русских флотских офицеров – как, скажем, Общество офицеров Российского императорского флота в Америке, в основании которого в 1923 году Китицын принял активное участие, практически сразу же уйдя в тень, на позицию почетного председателя. Общество издавало журнал – «Морские записки», ставший, по оценкам историка эмиграции Сергея Волкова, самым содержательным эмигрантским изданием военно-морской тематики[9]. Этим журналом, среди прочих, занимались и воспитанники Китицына. При Обществе выходили бюллетени (всего вышло 144 номера), действовала историческая комиссия, а мичман И.М. Белавенец – из «китицынского» выпуска – в 1940-е годы издавал в Нью-Йорке серию брошюр и книг под общим названием «Морского училища выпуск 1920 года».

Однако чем жил сам Китицын в этой своей третьей жизни? Представляется, что именно здесь он обрел комфорт как частное лицо, был счастлив в браке, сохраняя при этом контакты и со своими воспитанниками – как следует из воспоминаний учеников Китицына, опубликованных в связи с его смертью всё в том же журнале «Морские записки», они бывали и на годовщинах свадьбы своего бывшего наставника, и поддерживали его вдову после его смерти.

И именно в этот период Китицын занялся тем, к чему, видимо, давно лежала его душа – стал инженером.

Любопытны в этом смысле воспоминания одного из учеников Китицына М.А. Юнакова, который так описывал момент своего отъезда из Бизерты в Чехословакию в 1922 году: «… пришло письмо с приглашением от Чехословацкого Министерства иностранных дел продолжить образование в чехословацких высших учебных заведениях. Письмо было весьма сердечным, и в нем говорилось о том гостеприимстве, которое оказало Морское училище гардемаринам-чехословакам (речь идет о событиях во Владивостоке в 1918 году, когда Китицын создавал Морское училище – Л.У.). Через две недели мы были уже в пути. Чехословакия приняла нас по-братски. По приезду в Чехословакию мы должны были сразу же записаться в высшие учебные заведения. Все выбрали себе технические специальности, надеясь в будущем вернуться на флот инженерами. К концу 1930 г. почти все стали инженерами-специалистами. Мы полностью выполнили пожелания Михаила Александровича: учиться и готовиться к службе на флоте».

Итак, еще в Бизерте Китицын мечтал о соединении морского дела с инженерным, привил эту мечту своим воспитанникам, и сам ее, в конечном итоге, реализовал. Эта самореализация произошла вдали и от Родины, и от мейнстрима белой эмиграции, однако означает ли это, что Китицын выпал из русской истории в своей «третьей жизни»?

 

***

В 1970 году в Нью-Йорке, спустя 10 лет после смерти Китицына, его воспитанники собрались, чтобы отметить 50-летний юбилей «китицынского выпуска» — того самого, который состоялся в 1920 году в Сингапуре во время перехода из Владивостока в Севастополь. Чествование заняло два дня – 9 мая был сбор на квартире одного из выпускников, а 10 мая прошло торжественное заседание Общества офицеров Российского императорского флота в Америке. Оба собрания открылись минутой молчания о всех погибших и умерших товарищах и почтения памяти Михаила Китицына.

Однако выпуск гардемарин в Сингапуре в 1920 году произошел в апреле, а не в мае. Поэтому вряд ли стоит считать случайным тот факт, что юбилейное заседание 1970 года состоялось вначале 9 мая, в день Победы в Великой отечественной войне для Советского Союза.

Как известно, многие деятели белого движения – отдельный разговор, насколько их было много в процентном соотношении к русской эмиграции в целом – пошли на сотрудничество с нацистской Германией в ее борьбе с Советским Союзом.

Из 150 гардемаринов, прошедших с Китицыным от Владивостока до Севастополя и Бизерты, таких было всего двое (сам Китицын в годы Второй мировой войны служил на военно-морской базе США в Вирджинии). И это, конечно, не случайно.

Думается, что Китицын передал воспитанникам свое отношение ко гражданской войне. За тот год, что во Владивостоке существовало Морское училище, гардемаринов дважды пытались привлечь к боевым операциям против большевиков. Первый раз – в апреле 1919 года – Китицын сам возглавлял десант, выброшенный против красных партизан, однако, когда Колчак приказал наградить участников десанта, Китицын отказался, сказав: «Данный случай никоим образом не подходит под мое понятие о заслуженности боевой награды»[10].

Второй раз, когда в ноябре 1919 года оказалось, что больше некому подавлять вспыхнувшее восстание и привлекли гардемаринов, Китицын, судя по всему, уклонился от участия в этой акции – во всяком случае все доступные источники умалчивают о том, что делал Китицын, пока его гардемарины сидели в засаде на вокзале.

В момент эвакуации из Владивостока в январе 1920 года Китицын подписал приказ, в котором говорилось: «Во Владивостоке назрел очередной переворот. Некоторым военным частям приходилось принимать участие в борьбе с группами, к которым сейчас переходит власть. Честно и верно исполняя свой долг и сохраняя воинскую дисциплину, они вызвали против себя озлобление этих групп. Примеры, бывшие до сих пор, показали, что таким частям в первое острое время грозит разрушение, истребление, политическая месть. Поэтому для их спокойствия сформирован отряд особого назначения, который готов в последнюю минуту принять боевые части и выйти в море, чтобы за пределами крепости предоставить всем, принятым в отряд, полную свободу дальнейших действий. Считаю долгом высказать свой взгляд и думаю, что его разделит большинство в отряде. Я не мыслю существование своего ни в составе части, ни как отдельной личности вне России, под властью каких бы партий она не находилась. Если будет Божья воля и историческая судьба на то, чтобы это были те партии, против которых мы до сих пор честно боролись, борьба кончена и бесполезна, наш долг повелевает нам все-таки и с ними продолжать нашу работу по воссозданию русского флота. Поэтому я рассматриваю наш уход как временное удаление для обеспечения права на существование нашим частям или хотя бы личностям, входящим в их состав».

Итак, Китицын уходил, но предполагал вернуться. Целый месяц он провел в Цуруге и дождался парламентеров из Владивостока, прибывших для переговоров о возвращении Морского училища. Содержание их беседы неизвестно, однако после разговора Китицын вернул замки с орудий с тех кораблей, что остались во Владивостоке, а уходящий во Владивосток корабль парламентеров отсалютовал Китицыну и его гардемаринам флагом. После этого Китицын стал собираться в Севастополь.

Понимая, что жизнь – сложнее любых схем, Китицын всегда давал возможность выбора своим подопечным – идти с ним дальше или нет. В январе 1918 года в Нагасаки он дал возможность тем, кто хотел быть на стороне большевиков, вернуться во Владивосток. В августе 1920 года он дал возможность выбора тем, кто не захотел идти с ним в Севастополь для участия в гражданской войне. Среди его учеников были и красные командармы: так, в тот момент, когда сам Китицын добирался до Севастополя, среди наступавших на Крым был и его ученик – руководитель Морской экспедиционной дивизии на кораблях красной Азовской флотилии Иван Кожанов.

Очевидно, Китицын не только хотел пойти на компромисс с победителями, но и признавал объективность их победы. Обычно говорят о важности примирения победивших с побежденными, однако Китицын видел и необходимость обратного – проигравшим протянуть руку тем, кто победил. И пусть он не смог сделать это сам в момент гражданской войны, он смог привить это отношение своим ученикам. И когда на их Родину, которую они покинули совсем юными, еще не сформированными людьми, напал враг, они восприняли его как своего врага. И пошли с ним воевать.

В книге владивостокских историков Николая Крицкого и Алексея Буякова опубликованы фотографии «китицынских гардемарин» 1970-х годов. Со снимков смотрят люди уже в возрасте, большую часть жизни прожившие в эмиграции, именно там обзаведшиеся семьями. Но эти люди праздновали 9 мая, вспоминая при этом Китицына и его героический переход 1920 года, а это значит, что они ощущали свое ценностное единство с далеким и незнакомым им в действительности русским, в то время – советским, миром.

И если они смогли передать это ощущение, хотя бы отчасти, своим детям и внукам – значит, те идеалы Китицына, благодаря которым он смог вывести в люди безусых юнцов, живы до сих пор в чужих для нас странах. И для них столетие Русского исхода тоже может быть важной датой символического примирения, для которого нужно не только победившим суметь протянуть руку проигравшим, но и проигравшим – согласиться протянуть руку победившим.

[1] Алексеев И.В. Два командира одной лодки // Гангут. Сб. ст. СПб., 1997. Вып. 12. С. 124.

[2] Кузнецов Н.А. Подводник № 1 // Родина. 2011. № 3.

[3] Пожарский А.М. Подводное плавание в России. СПб., 2011. С. 389 – 391.

[4] Таубе Г.Н. Капитан 1-го ранга М.А. Китицын // Морские записки. 1961. Т.19. С. 7.

[5] Козлов Д.Ю. Нарушение морских коммуникаций по опыту действий Российского флота в Первой мировой войне (1914–1917). М. 2012. С. 338.

[6] Юнаков М.А. Мои воспоминания о капитане 1-го ранга М.А. Китицыне // Морские записки. 1961. Т.19. С. 38.

[7] Крицкий Н.Н., Буяков А.М. Владивостокские гардемарины: обеспечение Сибирской флотилией корабельной практики гардемарин учебных заведений Морского ведомства в 1915-1917 гг. Владивостокское Морское училище 1918-1920 гг. Владивосток, 2000. С. 72.

[8] Николай Кнорринг. Сфаят // Узники Бизерты. М., 1998. С. 176.

[9] Волков С.В. Русская военная эмиграция: издательская деятельность. М., 2008. С. 103.

[10] Цит.по: Крицкий Н.Н., Буяков А.М. Владивостокские гардемарины: обеспечение Сибирской флотилией корабельной практики гардемарин учебных заведений Морского ведомства в 1915-1917 гг. Владивостокское Морское училище 1918-1920 гг. Владивосток, 2000. С. 72.

 

Источник: https://sevastopol.su/news/istoriya-sevastopolya-i-strany-tri-zhizni-podvodnika-no1-mihaila-kiticyna

 

Кандидат исторических наук. Преподаватель МГУ им. М.В. Ломоносова. Главный редактор сайта Русская Idea

Похожие материалы

Россия находится в состоянии устойчивого равновесия – по-видимости ничего не происходит, разве что...

Не всё просто в этой битве, все мы немного да взломаны, даже те, кто не пользуется мобильным...

По мере того как национализм стал превращаться во влиятельную политическую идеологию, духовенству,...

One Comment
 
  1. Борис Олегович Митяшин 21.11.2020 at 18:28 Ответить

    Спасибо. Интересная статья, замечательный, удивительный герой.

Leave a Reply