Щипков А.В. Социал­традиция: Монография – М.: АСТ­ПРЕСС КНИГА, 2017. – 320 с. ISBN 978­5­462­01857­2

Новая книга, одиннадцатая по счету, Александра Щипкова появилась на полках московских книжных магазинов. Называется – «Социал-традиция». Двадцать печатных листов, строгий академический стиль издания. С грифом «рекомендовано к печати Учёным советом философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова». От привычной щипковской публицистичности – ни следа. Почти. Немного всё же есть, и это делает труд доступным не только для академического сообщества, что важно, поскольку в книге идет речь о критике либерализма, об изменении политической шкалы, о постсекулярности, о создании нового политического языка и главное – о социал-традиции, новой идеологии, предлагаемой автором на суд читателя.

И философы, и политологи, и религиоведы могут найти в новой работе Щипкова близкие им темы, мне же захотелось обратить внимание на острые, «посюстронние» аспекты появления «Социал-традиции», на то, почему ярко представленное книгой течение мысли сегодня не просто актуально, но актуально для всех уровней массового общественного восприятия.

Во-первых, эта книга — слово не только в политической мысли, но и — скажем так — в практической эсхатологии. Потому что конфликт, которому она посвящена — это эсхатологический конфликт. Фрэнсис Фукуяма (которого цитирует и интерпретирует автор) — предтеча глобальной Фукусимы. «Конец истории» — в понимании «стоп-историков» и тех, кто за ними стоит — это преддверие преждевременного (рукотворного) зомби-апокалипсиса, потому что нынешняя «любимая мысль» Запада — ответ на категорически отвергаемое им шпенглерово пророчество о Закате — именно такова: или «конец истории» для всех, кроме Запада, или — «будущее, так не доставайся же ты никому!». Об этом, кстати, с присущей ему поразительной ясностью предупреждал сам Освальд Шпенглер («Пруссачество и социализм»): «Мы не знаем пределов…. В то, во что верим мы, должны верить все. … Все должны подчиниться нашему политическому, социальному, хозяйственному идеалу или погибнуть…».

Второй момент. Мы все — заложники словаря. Книга — попытка «снять» (или взломать) деспотию терминологии, и, хотя в ней это не договорено до конца, содержательно всё идёт к тому: дихотомии «правое — левое», «консерватизм — либерализм», «традиция — модернизация» уже не вполне подходят к тем сущностям, для понимания которых они применяются. И поэтому — из содержания «Социал-традиции» это совершенно явственно понимается — речь идёт о намного более актуальной и глубокой дихотомии. Наверное, «Жизнь — смерть». Насколько мне удалось почувствовать, «русская традиция» в понимании Щипкова — это живое существо Русского мира, одухотворённого Жизнью Христовой. И противостоит эта Традиция не только и не столько либерализму, или модернизму, или атеизму: все данные обозначения применимы к тому, что сейчас сражается с Россией, но суть в том, что живому Русскому миру с его Традицией противостоит зомби Западного мира с его идолами «общечеловеческих ценностей». Нам противостоит другая, токсичная, зомбирующая «традиция». Александр Зиновьев называет её «западнизмом», прежде всего фиксируя её опустошительную функцию, обрекающую историю на затухание и прекращение: «Западнизация планеты ведёт к тому, что в мире не остаётся никаких «точек роста», из которых могло бы вырасти что-то, способное к новой форме эволюции, отличной от эволюции на базе западнизма… Мир превращается в бесплодную эволюционную пустыню». За прошедшее со времён выхода книги «Феномен западнизма» время изменилось только одно — уровень исступления Запада, претендующего теперь на имя «цивилизации-берсерка». Поэтому мне иногда хочется усилить термин «западнизм» и переименовать его в «вестернацизм».

Третье. Вестернацизм и его идолы — то, что противостоит нам — это матрица с удивительной силой воздействия, способная форматировать действительность под себя. Она работает на всех уровнях — для уличных молодёжных протестов, для сотен тысяч — как под копирку, но вовсе не искусственных или проплаченных — комментариев в соцсетях. Это — наборы общедоступных штампов и простых формул (как «Хлеба-Мира-Земли» у большевиков), более сложных, но одинаковых формул для образованцев, это — жесточайшие идеологические стандарты для остальных. Противостоящая западнизму интеллектуальная традиция не просто слабее или менее развита. Она разрушена и практически безоружна. Она — в якобы «клерикально-антилиберальном» государстве — практически в подполье (книга Щипкова, например, издана тиражом всего 500 экз.) — при том, что «западный дискурс» доминирует везде — от аналитики и публицистики в популярных СМИ до политико-экономической практики действующего правительства. Русский дискурс, конечно, развивается современными философами и мыслителями («Социал-традиция» — серьёзный вклад в это развитие), но «русской партии» (не в политическом, а в идейном плане) у нас и близко нет. Нет согласия по каким-то совершенно основным, базовым позициям. Нет общего, внятного словаря, одинаково понимаемого всеми «единочаятелями». Нет возможности «поэтажного» идейного наступления на всех уровнях — от детского сада до интеллектуалов и политиков. И нет вовсе не потому, что говорить нечего: наш дискурс (потенциально) несравнимо сильнее, живее и энергетичнее, чем западнистский, потому что с нами правда, жизнь и будущее, но вот мы поддаёмся — пока — наступлению зомби-апокалипсиса.

И это не наивные претензии побеждённых «мировой цивилизацией» ревизионистов. Об этом на протяжении последних веков говорят западные и русские мыслители. Из западных Шпенглер: «Русский дух знаменует собой обещание грядущей культуры, между тем как вечерние тени на Западе становятся всё длиннее и длиннее…». Или Вальтер Шубарт: «Россия — единственная страна, которая способна спасти Европу и спасёт её, поскольку во всей совокупности важных вопросов придерживается установки, противоположной той, которую занимают европейские народы… Русский обладает для этого теми душевными предпосылками, которых сегодня нет ни у кого из европейских народов». Из русских — Питирим Сорокин: «Косые лучи солнца ещё освещают славу уходящей эпохи. Но свет гаснет и в углубляющейся тьме, в тумане сумерек становится всё труднее видеть и безопасно ориентироваться. Ночь переходного периода с её кошмарами, пугающими тенями, разрывающими сердце ужасами начинает неясно выступать перед нами. Однако вдали, вероятно, поджидает заря новой великой культуры, чтобы встретить людей будущего». Или Николай Данилевский: «Счастье и сила России в том и заключается, что, сверх ненарушимо сохранившихся ещё цельности и живого единства её организма, само дело её таково, что оно может и непосредственно возбудить её до самоотвержения, если только будет доведено до его сознания всеми путями гласности; тогда как её противники не могут выставить на своём знамени ничего, кроме пустых, бессодержательных слов: будто бы попираемого политического равновесия якобы угрожаемой цивилизации».

Поэтому «Социал-традиция» Александра Щипкова, конечно, является не только ярким и глубоким новым словом. Она видится ещё одним серьёзным побудительным толчком для общей работы по созданию идейно-смысловой синергии Восхода, идущего на смену Закату.

Политолог, журналист

Похожие материалы

Настоящим крестным отцом кадетской партии является Александр III. Если четверть века принципиально...

Молодежь, студенчество всегда были движущей силой радикальных политических движений, удобным...

Примечательно, что объектом выражения всех видов гражданских недовольств в сегодняшней Европе всё...