Либералов у нас не любят. Нелюбовь эта имеет длинную литературную и философскую историю. Много имен, отмеченных общественным мнением в качестве гениев, писали о своей неприязни к сторонникам свободы, равенства, братства. Тут и Достоевский, и Катков, и Чехов и многие другие. При желании можно разыскать цитаты соответствующего содержания в текстах практического любого русскоязычного автора.

Не любить либерала можно по-разному. Например, как Константин Леонтьев – за эстетическое убожество и вялость воли в ницшеанском смысле. Или как публицист Меньшиков – за предательство интересов родины. Говоруха-Отрок не любил за безбожие, нигилизм и одномерность.

Образцов не любви так много, они так увлекательны, так хорошо разработаны, что рано или поздно притягивают к себе внимание каждого, кто думает на русском языке. В каком-то смысле тут целая мода. Есть классические модели, строгие и выверенные, есть экзотические, пугающие буйством фантазии. Подходящий образец найдётся для каждого случая.

Что вызвало к жизни это многообразие? Неужели либералы действительно настолько опасны? И почему ненависть к ним так широко распространена?

Для понимания сути явления проще будет и экономней отказаться от рассуждений о противоречии идей и взглянуть на проблему с точки зрения социологии. Аргументы мало чего решают даже в споре профессиональных философов, зато силы природы, стоящие за словами и питающие их энергией куда важней.

К либералам причисляют себя обычно те, кто преуспел в самом вульгарном и самом широком смысле этого слова. Удачная карьера, собственное дело, приносящее доход – вот наиболее частые спутники симпатий к мечте о свободном мире. Бывают, конечно, исключения, социология – увы — не математика, она пока ещё не в силах угадывать с точностью до единиц, но общая картина примерна такая. Критическое отношение к реальности общественных отношений прилагается к значимым достижением, они идут рука об руку, в комплекте. Поднявшись по социальной лестнице на несколько ступеней вверх, человек чувствует, что теперь он имеет право и даже обязан выйти из аморфного идеологического ничто и стать на сторону оппозиции. В этом шаге есть и определённое культурное давление — не называть себя либералом, не сочувствовать желанию перемен, имея в портфеле твёрдые доказательства признания – моветон. Люди, выбивающиеся из этого правила, видят себя и опознаются окружающими именно как бунтари, как сделавшие странный шаг и его странность свидетельствует о крепости нормы.

Род занятий почти не имеет значение. Молниеносная карьера в государственных структурах, кроме, может быть, силовых ведомств, также способствует ориентации на, условно говоря, Герцена. Чиновник высокого ранга, сочувствующий либеральным идеям, критикующий корпорацию, фрондирующий – не редкость. Самым едким критиком российских порядков был отнюдь не свободный художник Гоголь и не философ Зиновьев, хотя у обоих яду хватило бы на десятерых, а Салтыков-Щедрин, в своё время занимавший должность, ни много ни мало, вице-губернатора Тверской губернии.

Либерален ли епископат русской православной церкви? Здесь ведь тоже существую блестящие карьеры и общественная высота, довольно заметая, особенно в провинции. Скорей всего, нет. Российский епископ, как и генерал, либо аполитичен, что редко, либо придерживается крайне правых взглядов. Сфера свободных профессий – литература, живопись, театр, кино, журналистика – либеральна по своей сути

Поскольку либеральность, на наш взгляд, жёстко пристёгнута к успеху и является его обязательным атрибутом, наряду с хорошим дипломом, научной степенью, знанием иностранного языка, её потребление связано с некоторыми особенностями. Во-первых, в ходу популярная версия, в виде аналитических статей, написанных простым газетным слогом, сатирических зарисовок, карикатур, фельетонов и т.д. Изучением столпов, таких как Йозеф Шумпетер или хотя бы Джон Локк, почти не занимаются. Во-вторых, общие очертания и теоретический горизонт задаётся романами Айн Рэнд. Либерал – тот, кто смог, сделал ставку, рискнул, выиграл. Это, если хотите, своеобразное ницшеанство, радость дела, пафос горьковского буревестника.

Атаку на либерализм верней интерпретировать в старых марксистских терминах — как атаку на имущие классы. Речь, содержащая слова-маркеры, воспринимается с той же остротой, что и почёркнуто дорогой костюм, галстук, наручные часы, запонки из драгоценных металлов. Восприятие сугубо феноменологическое, через образ, фон, ассоциацию образов. Раз говорит о правах человека, значит обязательно где-то рядом заграница, у которой всегда всё лучше, пресловутые гранты, и, главное — отсутствие стеснения в средствах. Говорить то, что воспринимается на слух как либеральное, означает показывать свой достаток, тыкать в лицо слушателю достижениями, вести себя вызывающе, бравировать. Поэтому слова о свободе раздражают, бьют по глазам тех, у кого доход ниже среднего и жестко нормирован. (И отсюда, кстати, возможная стратегия подражания – говорить либеральное ради символического капитала, чтобы казаться респектабельней, чем есть на самом деле).

Идеологический фундамент атакующих — переплетение двух этических кодексов: армейского и церковного. До революции был крестьянский мир со своим особым отношением к материальным благам, но сейчас его нет, поэтому литературу, отсылающую к нравам святых землепашцев, следует считать бесповоротно устаревшей. У армии есть присяга, есть представление о верности, об отказе от собственных интересов, от самой жизни, ради блага отечества, понятого предельно конкретно. Церковь, освященная авторитетом божественного, говорит о заповедях, о желательности нестяжания. “Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною” (Мф. 19:21). С точки зрения противников либерализма, они выступают на стороне категорического императива, на стороне альтруизма и в конечном итоге, святости. В своих оппонентах они видят эгоистов, безбожников, алчных разрушителей.

Возьмём для примера два наиболее распространенных обвинения в адрес либералов. Во-первых, обвинение в разграблении страны через участие в так называемых залоговых аукционах, через связь с криминалом, через использование жульнических схем. Очевидно, что подразумевается неправедно нажитое богатство, со всеми фольклорными коннотациями и звучаниями. Либерал богат – это подаётся как очевидность. Во-вторых, обвинение в финансовой зависимости от иностранцев – опять акцент на средствах к существованию.

Оба варианта стремятся выставить имущих в неприглядном свете, отнять у них право на авторитетное слово, отменить их. Те, в свою очередь, одевшись в светлую мантию свободолюбия, настаивают на своей моральной чистоте и, следуя протестантской этике в её связи с духом капитализма, сами переходят к обвинению наёмных работников в нежелании брать на себя риск самостоятельности.

К противоречиям между идеями свободы и идеями служения отечеству это имеет лишь касательное отношение. Словесная война патриотов с либералами, это классовое противостояние, выражающее себя эзоповым языком, иносказательно. Почему не прямо, как во времена манифеста коммунистической партии? Уровень жизни за прошедшие с тех пор сто пятьдесят лет многократно вырос. Голод, страх за будущее семьи, сильная обида на жизнь, доводящая до отчаяния, как в пролетарских романах Горького – ушли в прошлое. Терпимого уровня потребления можно добиться без стачек, подпольных ячеек и прочего. Следовательно, и противостояние, слабея и затухая, приобретает туманные, размытые, игровые формы. 

Публицист, блогер, аспирант философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

Похожие материалы

Националисты вполне объяснимо не поддерживают западнорусские идеи, но часто это отсутствие...

Человечество должно стать интернациональным, защищаясь объединением, или отказаться быть вовсе и...

Это книга о времени и человеке во времени. Время становится материальным. Оно остро, порой...