В канун 2016 года наш редакционный коллектив, который тогда состоял из четырех человек, сходился в ощущении, которое Борис Межуев обозначил словом – «консервативная демократия». Этот термин был призван схватить суть течения, поставившего во главу угла борьбу с тотальным господством неолиберализма во всех его проявлениях, начиная с господства над национальной политией транс-национальных корпораций, «мирового правительства», «вашингтонского обкома», заканчивая мультикультурализмом, пропагандой толерантности и «свободных границ».

 

Между «прогрессорами» и «охранителями»

 

Как стало ясно спустя непродолжительное время, это течение потерпело поражение. Победа движения в поддержку Брекзит, а спустя несколько месяцев – успех Дональда Трампа – события, вызвавшие в кругах отечественной патриотической интеллигенции настоящую эйфорию – на поверку оказались бессмысленными с точки зрения перспектив разрушения глобального неолиберального авторитаризма. Или хотя бы подтачивания его основ.

Тем не менее, ситуация, вызвавшая к жизни само явление, никуда не исчезла. Остался в неизменности неолиберализм, сохраняет свое значение и сопротивление ему. Однако ближайшая повестка этого сопротивления, по всей видимости, должна быть кардинальным образом переформатирована. По крайней мере, в России.

Коллизия термина «консервативная демократия» понятна, и наиболее очевидна она в нашей стране: те, кто называют себя демократами, редко ассоциируют себя с консерватизмом, а консерваторы в большинстве своем предпочитают сильного «харизматика на троне» скучным демократическим процедурам и институтам. Тем не менее, существует слой людей, который можно назвать «патриотическим интеллектуальным классом», разделяющим набор консервативно-демократических установок. Патриотизмом в мире постмодерна можно назвать что угодно, но мы будем всё же исходить из традиционного, и в общем-то достаточно известного ценностного набора: сильное государство, национальный суверенитет, целостность территории, признание за Россией определенных интересов на международной арене, «русский мир» в широком смысле этого слова. Для этих людей важно ощущение неразрывной связи со своей страной, её прошлым, а значит – настоящим и будущим. Зов предков – для них не пустой звук. Но в то же время им чужда культурно-политическая и технологическая архаика, черносотенное черно-белое видение мира. Они ориентированы на развитие, которое может проецироваться и в сферу технологий, и в область становления институтов гражданского общества, самоорганизацию людей, поощрение индивидуальной инициативы, борьбы за «правовое государство».

Думаю, не будет преувеличением сказать, что таких людей в интеллектуальном классе современной России меньшинство, а большинство делится на две категории, которые условно можно определить как «прогрессоров» и «охранителей».

Однако в данном случае важно не количественное соотношение, а то, что «консервативные демократы» являются носителем тех же стереотипов и традиций интеллектуальных дискуссий, что и общество в целом. Среди таковых традиций – увлечение внешнеполитической проблематикой, которая часто воспринимается как доминирующая в вопросах внутренней легитимности режима.

В отношении интересов России на международной арене (даже если полагать, что их нет) основные дискутируемые позиции давно определены, о них приятно говорить. Другое дело, когда речь заходит о политике внутренней – здесь сразу возникает напряжение, потому что дискуссии по этому предмету связаны с первым лицом страны и его окружением. Будь то обсуждение фильма «Матильда» или назначения новых губернаторов.

И уж совсем плохо обстоит дело с внутренней экономической, технологической повесткой. С одной стороны, она слишком скучна интеллектуалам, с другой стороны, слишком пугающа: за разговорами о модернизации страны начинает маячить призрак сталинизма. А взвешенный же и серьезный разговор по этому предмету, признающий и описывающий основные риски технологического рывка, в том числе – его социальные издержки, часто не находит отклика в аудитории интеллектуалов, хоть академических, хоть публицистических.

 

Политика за пределами столицы

 

Другая типичная особенность интеллектуального сообщества, отчасти вытекающая из первой – привычка к концентрации на всероссийской проблематике. Один из самых устойчивых стереотипов – отражающих реальность, но вместе с тем и формирующих ее, — что какие-либо изменения в жизни страны определяются только «федеральной повесткой» и происходящим в столицах. События «русской весны» лишь на какое-то время поколебали этот стереотип.

Очевидно, что на данный момент реальная конструкция высших эшелонов власти в России не может быть трансформирована без серьезных потрясений. И дело тут не в специфической конструкции власти в России, отличающейся большою ролью «ручного управления» и слабыми политическими институтами – даже в США попытка отодвинуть действующие политические и экономические элиты от власти грозят сегодня сползанием этой страны в гражданскую войну.

Поэтому вопреки свойственной интеллектуалам привычки размышлять о судьбах Родины только в контексте того, что происходит на вершине властной пирамиды – думается, что сосредотачиваться сегодня перспективнее на делах иного рода. И здесь стоит вспомнить об одной традиции дореволюционной поры – а именно о земском самоуправлении. Однако актуализация этой традиции связана не столько с ее реальным воплощением во второй половине XIX – начале ХХ веков, сколько с заложенным в ней, но исторически не реализованным потенциалом.

 

Политика реальных дел

 

Александр Солженицын в программной статье лета 1990 года «Как нам обустроить Россию?», как представляется, не случайно заговорил о земском самоуправлении как одной из главных форм самоорганизации общества, необходимой, на его взгляд, России после крушения коммунистического строя. При этом – как следует из «Красного колеса», произведения, в котором писатель выдавал земским деятелям нередко весьма нелицеприятные, язвительные характеристики, – Солженицын видел в будущем земстве отнюдь не аналог земства дореволюционного, а некую новую форму. Точнее, старую форму, наполненную новым содержанием.

О каком новом содержании могла бы идти речь?

Как известно, земское самоуправление, появившееся в 1864 году, было призвано решать хозяйственные задачи на местном уровне — благоустройство территории, строительство дорог, больниц, школ, обеспечение продовольствием, попечительство о нищих, заведование благотворительными учреждениями, внедрение технологических новинок в «отсталую» крестьянскую среду, развитие местной торговли и промышленности.

Одним из основных принципов организации земства была всесословность. Речь, разумеется, не шла о равных избирательных правах для всех сословий, но введение имущественного ценза создавало основания для разрушения сословных перегородок на местном уровне, объединение местных жителей в своего рода гражданскую корпорацию, живущую «общим делом».

Результатом такого организационного решения реформаторов должно было стать превращение земств в основные «точки роста» Российской империи – за счет институционального объединения местных интеллектуалов, финансовых и академических кругов и их сращения с «простым народом». Партикулярные интересы при этом вполне могли быть инкорпорированы в «общее дело» и уравновешены своего рода местным патриотизмом – а то, что в земство пошли люди, считавшие свою работу бескорыстным служением, сомневаться не приходиться.

Судя по судебной реформе, проведенной и реализованной одновременно с земской, реформаторы александровской эпохи вполне искренне полагали, что государственная власть сможет доверить обществу в лице земства определенную сферу деятельности и ответственность за нее, в том числе — финансовую. Без участия государства и контроля с его стороны. Из этого естественным образом выросла бы общественная самоорганизация, отделенная от государственной власти, способная находиться в конфликте с ней по конкретным вопросам, но не в тотальном противостоянии. Следом появилось бы политическое влияние, причем на уровне губерний – весьма существенное. Постепенно обрастая межрегиональными связями (вертикальные связи в условиях самодержавной России отстраивать было практически нереально) такая конструкция отношений власти и общества смогла бы подтолкнуть решение многих ключевых проблем в момент начинавшейся во второй половине XIX века модернизации. Среди них – крестьянское малоземелье, общинное землеустройство, нехватка денежных капиталов, низкий технологический уровень промышленности, слабое развитие кооперации, коррумпированность местных элит, недостаток правового сознания у бюрократии и образования у низов общества.

В такой атмосфере помещик-инженер-изобретатель Николай Гарин-Михайловский не казался бы исключением, а местная элита общества по своему отношению к жизни была бы ближе к помещику-предпринимателю Константину Левину из «Анны Карениной», чем к прожигающему жизнь на скачках офицеру Алексею Вронскому.

Постоянное давление снизу, со стороны местных сообществ на власть при условии их безусловной лояльности государству как таковому, вполне вероятно, привело бы и к политической реформе. Возможно предположить, что столь болезненный для верховной власти вопрос об ограничении самодержавия народным представительством был бы гораздо менее острым, как психологически, так и практически, в условиях налаженной коммуникации бюрократии с земством, чем в условиях их тотальной вражды. А отсутствие революционного напора сделало бы возможным становление стабильных политических институтов.

В то же время земство могло выполнить функцию социального амортизатора в ходе бурной экономической модернизации, неизбежно сопровождающейся пауперизацией и выбиванием большого количества людей из привычных для них условий жизни. С другой стороны, земское самоуправление могло стать центром коммуникации местного предпринимательства и купечества, развития крестьянской кооперации и системы кредитования регионального «мелкого и среднего» бизнеса, тем самым объединив повестку предпринимательства с гражданской самоорганизацией.

Земство стало бы действенным каналом для социальной вертикальной мобильности, инкорпорировав в себя талантливую молодежь в независимости от ее сословной принадлежности. Земские агрономы, статистки, учителя, техники и инженеры – весь этот слой местного интеллектуального класса мог бы создавать единую повестку развития, не испорченную привкусом безнадежного политического конфликта.

Того самого, который с возникновения земства задал основной вектор его существования и который вел – и в итоге во многом и привел – страну к революции.

 

В поисках Большого проекта

 

Нарисованная картина, безусловно, весьма далека от реальностей Российской империи, в которой земские деятели в значительной своей части не хотели ни концентрироваться на проблемах местного развития (несмотря на статус наиболее «прогрессивной» части общества), ни оставаться замкнутыми в пределах своих губерний.

Земские школы и агрономы, больницы и статистика – всё это было, и достигало впечатляющих показателей. Но грезили земцы отнюдь не о благоустройстве, а о превращении в некое «альтернативное государство» вместо государства, имевшегося в наличии – по причине его коррумпированности, отсталости и неспособности заботиться должным образом о нуждах простого населения. Иначе говоря, не гражданская самоорганизация волновала земских деятелей. Их интересовала власть.

Сами земские деятели впоследствии вполне откровенно писали об этом. Так, видный земец Иван Петрункевич отмечал в своих воспоминаниях: земства являлись «единственными организованными учреждениями, располагающими значительными средствами для борьбы с правительственной системой управления»[i]. А вот слова другого видного земца, автора одного из первых систематизирующих трудов о земстве Ивана Белоконского: земство, «в силу роста общественного самосознания, повышения культуры, стремления всего населения к избавлению от гнета абсолютизма, получало все большую и большую популярность, привлекало наиболее интеллигентные и деятельные элементы и становилось видимым центром открытого, легального, так сказать, освободительного движения»[ii].

Земство, конечно, стало таким центром не случайно – а во многом вследствие вполне целенаправленной кадровой политики. Талантливая молодежь, естественно, привлекалась в земские управы на должности статистиков, писарей, агрономов, но в первую очередь на подобную работу брались люди «политически неблагонадежные», то есть пострадавшие от «режима» за политическую деятельность, иногда – откровенно революционную.

Условие же примирения с действующим режимом было одно – учреждение «народного представительства» или – в терминологии земцев – «увенчание земского здания крышей». Без этого земцы – как сообщали они императору во всеподданнейших адресах и ходатайствах на рубеже 1870 – 1880-х годов – не могут помочь правительству в его борьбе, например, с народовольческим терроризмом[iii]. Поэтому Николай II, получивший при восшествии на престол многочисленные адреса о «единении царя с народом» путем «доступа голоса земств к престолу»[iv] и заявивший в январе 1895 года о «бессмысленности» подобных устремлений, оказался в политическом тупике.

Власть не могла ни упразднить земство (в силу того влияния, которое оно имело в обществе), ни встроить его в государственный механизм на правах полноценного винтика (по причине его явной нелояльности «режиму»), ни отпустить в «свободное плавание».

А земцы, тем временем, уже стали полноправной частью, выражаясь языком Департамента полиции, «революционного и оппозиционного движения Российской империи». Они с удовольствием принимали участие в банкетах, проводившихся созданным специально для этого «кулинарным комитетом» по любому поводу — день рождения Александра Пушкина или Александра Герцена, юбилей Николая Михайловского, отлучение Льва Толстого от церкви. Пиком этого стала известная «банкетная компания», в ходе которой в 34 городах России прошло более 120 собраний и банкетов, которые посетили около 50 тысяч человек[v]. На одном из самых многочисленных банкетов – в Санкт-Петербурге 20 ноября 1904 года с участием около 800 человек – выдвигались предложения «отказаться от конституции, если ее дарует государь, так как от нее будет пахнуть мертвечиной» и «самим добиться ценою крови свободы»[vi].

Противоправительственная деятельность земцев привела их к взаимодействию с технической интеллигенцией, профессиональные союзы которой в 1904 – 1905 годах возникли под сильнейшим влиянием подпольного «Союза освобождения». В итоге интеллектуальный класс, зацикленный на политической проблематике, подмял под себя профессиональные корпорации: в созданный «освобожденцами» Союз Союзов вошли организации инженеров, профессоров, адвокатов, учителей, конторщиков, бухгалтеров, фармацевтов, железнодорожных служащих, техников, лесоводов, почтово-телеграфных служащих[vii].

Правда, были в среде земских деятелей и те, кто пытался выйти за пределы «борьбы с самодержавием». В 1870 – 1880-е годы часть земцев пыталась пропагандировать культурничество (то есть культурно-просветительскую деятельность в отношении «отсталого крестьянства») вместо задач «политического освобождения». В начале же ХХ века земцы-неославянофилы пытались отстаивать тезис о сохранении лояльности режиму при возможности борьбы с его отдельными представителями.

Однако мейнстримные настроения в то время были иными.

Объединение земцев с революционерами закончилось, как известно, возникновением в ходе Первой русской революции Государственной Думы – по сути, всероссийского земского органа. Любопытно, однако, что те концепции земства, которые имели отношение к региональной проблематике, разрушению сословных границ (как мелкая земская единица), развитию связей между земствами на межрегиональном уровне, были немедленно забыты земцами с появлением всероссийского представительства.

И хотя создание Думы было важным шагом на пути модернизации страны, однако это ни решило проблему вертикальной мобильности, ни укрепило вертикаль власти, следствием чего стало быстрое разрушение государственности на всех уровнях в 1917 году.

 

Земство 2.0

 

Сегодня, конечно, наивно ожидать, что может возникнуть какая-то новая форма общественной самоорганизации – что-то новое рождается, очевидно, в точках бифуркации жизни страны, как во времена написания Солженицыным его статьи. Условное «земство 2.0», лишенное пороков своего дореволюционного предшественника, не может появиться по инициативе сверху. А само общество, как кажется, в общем и целом отнюдь не стремится к какому-либо реальному самоуправлению.

Как бывает нужно временами «принуждение к просвещению», так сегодня необходимо «принуждение к гражданской самоорганизации», — пока лифты вертикальной мобильности, уже закупорившиеся на федеральном уровне, ещё работают на уровне региональном.

Беспочвенность, в которой обычно обвиняют интеллигентов-космополитов, в действительности свойственна и охранителям, и «патриотическому интеллектуальному классу». Однако первые, будучи «людьми мира» и свободных границ, могут не нести ответственности за прочность государственных и общественных институтов конкретной страны, охранители готовы взять на себя такую ответственность, но их внимание традиционно концентрируется на верхах власти. В этих условиях патриотический интеллектуальный класс оказывается единственным настоящим «почвенником», могущим взять на себя работу по созданию и развитию местных смыслов «общего дела» в их соединении с общероссийской повесткой «консервативной демократии».

[i] Петрункевич И.И. Из записок общественного деятеля // Архив русской революции. М., 1993. Т. 21 – 22. С. 340.

[ii] Белоконский И.П. Земское движение. М., 1914. С. 49.

[iii] См., например, текст тверского адреса 1878 года: Лемке М. Очерки освободительного движения 60-х годов. СПб., 1908. С. 447 — 449.

[iv] Мирный С. (Д.И.Шаховской). Адреса земств (1894 – 1895) и их политическая программа. Женева, 1896. С. 3; Шаховской Д.И. Союз Освобождения // Зарница. 1909. Вып. 2. С. 83.

[v] Шацилло К.Ф. Русский либерализм накануне революции 1905 – 1907 гг. М., 1985. С. 292.

[vi] ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1904. Д. 1250. Л.51.

[vii] Шаховской Д.И. Союз Освобождения // Зарницы. СПб., 1909. Вып. 2. С. 132.

Кандидат исторических наук. Преподаватель МГУ им. М.В. Ломоносова. Главный редактор сайта Русская Idea

Похожие материалы

А.П. Бородину удалось создать образ талантливого, решительного, энергичного, работоспособного,...

Богословскую сердцевину либерализма составляет наиболее радикальное из возможных отвержение...

Главным фактором рекрутирования в высшую элитную прослойку на Западе может считаться наличие...