Принято говорить, что консерватизм вошел в моду чуть ли не в последние годы, и это связано с недавней идеологической трансформацией нынешнего постсоветского режима. А, мол, раньше в образованных кругах бесповоротно доминировал либерализм, а еще раньше самым выигрышным словом было слово «демократы».

Все это, на самом деле, правда лишь отчасти. Я живу на свете уже 40 с лишним лет, и я не помню на самом деле такого момента в своей жизни, когда слово «консерватизм» не было в высшей степени респектабельным, когда представители самых передовых кругов в нашей стране гордо не величали себя «консерваторами», возводя свою идейную родословную к либо к Достоевскому с Вл. Соловьевым, либо к Берку с Хайеком.

Консерватизм вошел в моду в России на рубеже 1960-х и 1970-х годов, и после этого он никогда из нее не выходил.  С этого момента революционаризм левого толка стал в СССР почти маргинальной идеологией, которой пленялись только скучающие от вынужденной бездеятельности активисты международных молодежных движений. Вся остальная российская общественная мысль – от Аверинцева до Стругацких – переживала консервативный ренессанс, фактически никогда не прекращавшийся. Именно в этот Ренессанс и была заново открыта советской интеллигенцией русская религиозно-философская мысль, тогда же был прочитан Бердяев, проштудирована «Философия неравенства», вновь пережиты и переосмыслены «Бесы» Достоевского – именно как вдохновенное пророчество о будущем революционного движения, а не как памфлет против конкретно Грановского или же Бакунина.

Горбачевская «гласность» поначалу пыталась немного оживить этот совсем заглохший с конца 1960-х годов лево-революционный пафос – но атмосфера нового сближения с США вновь сделала актуальным консерватизм – только уже в отчетливо рыночном его изводе.

Антикоммунистическая «революция» 1990-х прошла под возгласами о богопротивности всех «революций»и потому, собственно, никем за революцию изначально и не почиталась.  Будущий баритон российского либерализма Юрий Шевчук спел о том, что «революция научила нас верить в несправедливость добра», и почти всем слушателям было понятно, что на события 1989-1991 годов эта характеристика принципиально не должна распространяться. Консервативный цикл Александра Солженицына «Красное колесо» был различными «узлами» перепечатан чуть ли не всех главных толстых журналах Москвы – но, кажется, в героях антикоммунистического движения героев «Красного колеса» разглядел только писатель Валентин Распутин, но сделал он это как раз в той своей речи 1989 года, в которой призвал к выделению Российской Федерации из СССР, предварив тем самым программу ДемРоссии.

И в годы ельцинизма победители-демократы удивительно быстро стали называть себя «консерваторами», намекая, что настоящими революционерами-радикалами как в эпоху Достоевского, так и сегодня, оставались и остаются коммунисты и ультра-националисты. По моему, не только черномырдинский «Наш Дом – Россия», но и даже гайдаровский «Выбор России» называл себя консервативной партией.

Некоторый перелом наступил только в последние годы – начиная с нулевых, когда многие группы интеллектуалов — преимущественно молодых, но не только – стали критиковать «консерватизм» именно как идеологию существующего режима. Люди, условно говоря, Болотной площади могли называть себя как угодно – «националистами», «коммунистами», «либералами», но бренд «консерватор»  жестко был закреплен за их общими противниками. Кстати, тогда же в либеральных кругах произошла позитивная переинтерпретация термина «революция» — и, думаю, нынешний Шевчук поостерегся выступать перед «болотной» аудиторией со своей обличительной песней.

Была, однако, во всем прежнем еще досоветском консерватизме одна большая червоточина, которая, собственно, и не позволила ему ничего реально сохранить и предохранить. Антикоммунизм логично вел интеллектуальных консерваторов к отвержению утопизма, к полному отрицанию любых культурных и социальных преобразовательных проектов. Выражение «консервативный утопизм» воспринималось не столько как нелепый оксюморон, сколько как обозначение чего-то пред-тоталитарного и даже крипто-фашистского. Я впервые услышал это выражение из уст литературоведа Натальи Трауберг в ее лекции о Честертоне, который она прочитала в помещении магазина «Фаланстер». Но выражение показалось мне хорошо знакомым – ибо о чем-то подобном я читал в работах Сергея Аверинцева и Ренаты Гальцевой, в особенности тех, что выходили в сборниках ИНИОН «для служебного пользования».

На помощь современным консервативным интеллигентам пришла русская философия периода эмиграции, в лице Семена Франка или отца Георгия Флоровского осудившая утопизм как романтическую попытку перестройки «жизни» на каких-то позитивных началах. Эта консервативная критика утопизма оставляла без ответа только один вопрос – что такое «реальность» и как с этой реальностью следует взаимодействовать «консерватору». Проще говоря, какую реальность надлежит «консервировать» защищать, предохранять – в том числе от самых разных утопий. 

Легче всего было согласиться с либералами, что такая реальность – это рынок, мир свободной торговой конкуренции. И вот такое согласие мгновенно обнуляло весь охранительный потенциал умеренного «консерватизма», или либерал-консерватизма. И в самом деле если рынок – это и есть реальность, это и есть та самая настоящая жизнь, которой противостоят утопические грезы романтиков – правых или левых, значит, настоящий реальный человек – это человек, участвующий и побеждающий в торгово-экономической конкуренции. Тем, кому эта конкуренция по тем или иным причинам не нравится, — это «совки», как выразился еще в далеком 1992 году писатель Александр Генис. Значит, настоящая культура – это та, которая хорошо на рынке продается, а настоящее государство – то, которое успешно включается в глобально-рыночное разделение труда.

Соответственно, те отрасли культуры и народного хозяйства, которые бесперспективны с рыночной точки зрения, должны быть уничтожены или же переведены на коммерческие рельсы.

Ну в общем мы видим, как легко этот вроде бы благородный антиутопический «консерватизм» не просто легко смыкается с самой радикальной рыночно-либеральной философией, а просто оказывается могучим метафизическим фундаментом радикального либерального реформаторства. С уже изведанным нашей страной печальным эффектом.

Вот и получается, что самое радикальное очищение от утопизма, который произвела русская религиозная философия в первую очередь в эмиграции, именно с консервативной точки зрения опасно и, более того, глубоко порочно. Что настоящий русский консерватизм, который хочет реально что-то охранять и предохранять в своем Отечестве и при этом не сводиться к общим благородным словам, должен переосмыслить свое отношение к утопии — переосмыслить представление о «реальности» — так, чтобы выражение «консервативный утопизм» перестало казаться какой-то интеллектуальной пугалкой.

Русская философия пока не смогла всерьез осуществить это переосмысление, которое заставило бы ее иначе, более серьезно отнестись буквально ко всем якобы утопическим социальным проектам «русской идеи» — от всемирной теократии Вл. Соловьева до идеократии евразийцев. Некоторым исключением можно считать идеи Александра Дугина – главного «консервативного утописта» наших последних лет.  Но подлинная энергия «русской идеи», то есть консервативной «русской утопии» ушла в последние годы из философии в область русской фантастики. Именно фантастика, а не философия стала фактически голосом того самого «совка», который отказывался считать «реальностью» разрушенное диким рынком государство 1990-х годов и который не отрекся от утопической веры в возрождение державы. По этой причине соединение консервативной русской философии и вроде бы такого футуристического жанра как фантастика было бы очень полезно для обретения того консервативного самосознания, которое действительно могло бы препятствовать движению общества «назад и вниз, к хаотической тьме, возврату к первобытному состоянию».

И если бы Бердяев вдруг воскрес и продолжил бы писать свою «Русскую идею», то повествуя о 1990-х годах, он включил бы в нее не только наших профессиональных философов, но и тех писателей, художников и музыкантов, кто несмотря на всю критику справа и слева не переставал мечтать о лучшем мире и лучшей России, кто грезил не только о возрождении сверхдержавы, но и о преображении всей действительности, воскрешая надежды славянофилов, Достоевского, Вл. Соловьева, Николая Федорова.  Именно тех, кого общественная мысль и считала настоящими русскими консерваторами.

Историк философии, политолог, доцент философского факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова.
Председатель редакционного совета портала "Русская идея".

Похожие материалы

Тихменев, как известно, проведя голосование на флоте – как следует поступить с кораблями, затопить...

Надеюсь, Игорь Караулов простит меня за то, что я в какой-то степени использую факт выхода в свет...

С обществом однородным, национальным в обоих смыслах слова – и культурном, и политическом, все...