Одной из причин моего очень быстро возникшего интереса к личности А.М. Чалого в феврале 2014 года было его телеинтервью «Крымскому Эху», в котором он внятно и доходчиво объяснил ведущему и всей телеаудитории, почему жители Крыма и Севастополя имеют полное моральное право требовать самоопределения в условиях навязанной Киевом всей Украине, а потом усиленно продавливаемой Западом Евроассоциации.

Алексей Михайлович тогда сказал что-то вроде: «Мы не хотим становиться частью другой цивилизации ценой отрыва – культурного, политического и экономического – от России. А в случае подписания этой злосчастной ассоциации такой комплексный отрыв неизбежен – придется жертвовать принадлежностью русской культуре, связью с российским государством, включенностью в орбиту российской экономики». За точность цитаты не ручаюсь, но смысл был именно такой.

Я был тогда поражен: никому в тот момент еще неизвестный в России человек в скромном полосатом свитере так просто и ясно сформулировал простое цивилизационное кредо, которое не могли внятно изложить все маститые московские патриотические теоретики, которые годами работали над составлением разного рода «Русских доктрин».

Это первое, что меня восхитило, а второе – я наконец услышал формулу «сильной русской идентичности», согласно которой русский человек может отказаться быть «европейцем».

Отказаться быть «украинцем» для русского довольно легко – нужно иметь просто инстинктивную антипатию к «мове» и неприятным персонажам из украинской истории. Для жителя Юго-востока Украины и даже для интеллигентного киевлянина это не трудно – вся культурная политика России, вся доктрина Русского мира в общем была положена на эту почву «слабой идентичности», отличающей русского от титульной нации какой-нибудь самоопределившейся после распада СССР республики.

Но что бы ни говорила российская телепропаганда про бандеровцев и укронацизм, националистический Майдан в Киеве был в первую очередь Евромайданом, то есть движением за ассоциацию Украины с Европой, фактически – за европейский выбор. Это движение действительно опиралось на националистов как на свою опорную силу, но было понятно, что сердцевиной движения является именно причастность Европе, а не просто нацизм в его украинской форме.

И вот для готовности отвергнуть именно этот, по многим понятным параметрам более чем привлекательный, цивилизационный выбор – требовалась иная решимость, чем мягкое, «слабое» нежелание бормотать на мове и кричать «Слава героям». Потом коллеги из Симферополя мне говорили, что и они в своих текстах и выступлениях настаивали на неприятии «европейского выбора» в ущерб России, причем гораздо раньше севастопольских единомышленников. Я им верю, может быть, и так, но я лично такое заявление первый раз услышал из уст Чалого.

Должен признаться, что этнократические аргументы о русских как «разделенном народе», имеющем право на новую государственную пересборку, меня никогда не убеждали. Понимаю, что мои слова прозвучат очень резко, но с 1991 года я не чувствовал за «русскими» именно как за особым этносом такого права. Причина этого для меня состояла в том, что русские в большинстве своем проголосовали в марте 1991 года за введение поста президента РСФСР, а в июне – за конкретно Бориса Николаевича Ельцина. Русское население Украины поддержало в том же году, 1 декабря, независимость страны на Всеукраинском референдуме, причем «за» проголосовало в том числе 54 % жителей Севастополя. Опять же я прекрасно понимал, что русские голосовали не за то, чтобы стать украинцами, но за то, чтобы посредством независимой Украины стать европейцами. Тогда еще у севастопольцев не было Чалого, который мог бы устыдить их именно в этом «цивилизационном устремлении». И тем не менее выбор был сделан, и все последующие двадцать три года я лично отвергал для себя этнический национализм как идеологическую позицию и вытекающий из нее этнический ирредентизм на основании именно этого выбора, сделанного взрослыми разумными людьми с полным пониманием своей исторической ответственности.

То же самое можно сказать и о русских россиянах. Они совершили, безусловно, акт исторического предательства в 1991 году, предоставив власть человеку, договаривавшемуся с этнократами (и действительно полунацистами) Прибалтики о взаимной координации своих действий против союзного центра. Напомню, что после событий в Вильнюсе 13 января 1991 года Ельцин приехал в Таллинн, где «им вместе с руководителями трех прибалтийских республик было сделано совместное заявление о взаимном признании сторонами государственного суверенитета друг друга и готовности оказать поддержку и помощь друг другу «в случае возникновения угрозы их суверенитету». Одновременно были также подписаны договоры «об основах межгосударственных отношений РСФСР с Эстонией и Латвией»». Опять же – взрослые и вменяемые люди, даже находясь в ситуации раскаченной тогдашней телепропагандой «перестроечной истерики», не могли не понимать, что они совершают в марте и июне 1991 года, когда голосуют в своем большинстве за введение поста президента РСФСР и конкретно за Ельцина как его первого обладателя.

После 1991 года я, конечно, сочувствовал всем русским активистам-правозащитникам в Прибалтике, Средней Азии, Украине и Закавказье, но лозунги «этнического русского национализма» меня оставляли совершенно равнодушными. Русские сделали свой выбор, русские естественным образом за него несут ответственность.

Кому я сочувствовал, в первую очередь, так это бунтующему Приднестровью. Приднестровцы с самого начала четко определились по вопросу своей идентичности, они не хотели становиться ни частью румынизирующейся Молдовы, ни частью европеизирующейся Румынии. «Сильная» идентичность там была налицо и не требовала никаких специальных подтверждений. Точнее, уже в следующем – 1992 – году она получила подтверждение кровью и экономической блокадой. Поддержку Приднестровья со стороны России я воспринимал не как геополитический ход в какой-то игре, но как возвращение морального долга после совершения геополитического преступления, каким, на мой взгляд, для истории России был весь 1991 год. Приднестровье, по большому счету, и было все 1990-е годы настоящим Русским миром, требовавшим своего политического признания как акта искупления русскими своей вины, а не в качестве подтверждения якобы украденных у них этнических прав.

Понятно, что с такой особой позицией мне было сложно находить взаимодействие, что с имперцами, что с националистами, и некоторой идеологической отдушиной стало для меня появление концепции «Острова Россия» Вадима Цымбурского, с которой я – именно по вышеизложенным основаниям – оказался вынужден согласиться. Из геополитических построений Цымбурского я делал свой вывод: русские должны принять границы новой России, потому что таков был их – неправильный, но добровольный – выбор 1991 года. При этом у российского государства есть историческая вина перед Приднестровьем, Абхазией и Южной Осетией, их брошенными на произвол национал-этнократам жителями, и эта вина должна быть погашена в виде максимальной поддержки их прав, что, надо признать, российское руководство и делало по своим причинам.

Но далее возник вопрос экспансии структур Евро-Атлантики на восток, экспансии далеко не всегда мирной и добровольной, если учесть пример расчлененной и подавленной Югославии. Это была уже другая история, история жесткой экспансии одной цивилизации на лимитрофные территории, оставшиеся после добровольного распада другой. И эта экспансия заставляла посмотреть на события 1991 года другими глазами.

Русские жители в декабре 1991 года голосовали за независимую Украину, но не за Украину, враждебную России, они и не подозревали, что между Евро-Атлантикой и Россией возникнет некая враждебность, которую при отсутствии иных более конкретных терминов уместно будет назвать «цивилизационной». Напротив, они логично предполагали, что Россия уже сама, своими мартовскими и июньскими электоральными решениями, подкрепленными августовскими успехами российской национал-демократии, движется на всех порах в Европу, как говорится, теряя тапки. По хорошему, у них не было оснований оставаться в стране, которая уже сама – в лице своего легитимного руководства -фактически отреклась от союзной солидарности, несмотря на голосование в марте 1991 года на референдуме о Союзе, формулировка которого была настолько вымученной и лукавой, что она никого не могла убедить в том, что русские жители России предпочтут – в ситуации ясного и недвусмысленного выбора – «умирающий Союз» с непопулярным Горбачевым «суверенной России» с кумиром масс Ельциным.

Так что своего «цивилизационного» выбора русские Украины, и в том числе севастопольцы, в декабре 1991 года не делали, и в том случае, если Брюссель требовал от Киева однозначного отречения от русской цивилизации, они имели полное право от этого выбора уклониться, в том числе и вопреки формальному государственному единству. Эту простую мысль я впервые внятно услышал из уст Алексея Чалого, и это заставило меня увидеть в лидере «севастопольской революции» 23 февраля 2014 года человека по уровню государственного мышления и моральной ответственности более высокого, чем те патриотические теоретики, которых я слышал до этого.

Мне было очевидно, что и этнический национализм, и имперский реваншизм – оба не подходят для идеологии будущего российского возрождения. Если не брать в расчет рассуждения о том, что на международной сцене нет никаких прав, а есть одна голая сила, то надо внятно сказать, какие права русские как нация утратили в 1991 году (и утратили навсегда), а какие права у них тем не менее остались, причем игнорировать их недопустимо. Более того, важен и вопрос, какие остались у российского государства обязанности, обусловленные ее специфическим происхождением?

Тут я в заключение сформулирую четыре жестких тезиса.

  1. Право на ирредентизм и произвольную перекройку границ в зависимости от этнического фактора русские утратили своим выбором 1991 года в пользу суверенной РСФСР и лично Ельцина.
  2. Право на силовую имперскую реинтеграцию отпавших республик русские опять же потеряли тогда же, а еще в апреле 1993 года, когда они поддержкой на референдуме закрепили успех Ельцина в его борьбе с Верховным Советом РФ.
  3. Русские, компактно проживающие в тех или иных странах за пределами России, сохранили за собой право выйти посредством референдумов из тех государственных образований, которые намерены были стать частью надгосударственных структур, не включающих в себя Россию и тем более сознательно проводящих антироссийскую политику. В этом смысле организованное движение русских на Украине и других странах Ближнего Зарубежья, тяготеющих к Евро-Атлантике, Китаю или мусульманскому миру, за нейтралитет и гарантирующую ее федерализацию было бы более, чем оправданным с моральной точки зрения. Игнорирование особых «цивилизационных» прав прорусского меньшинства может служить оправданием русского сепаратизма.
  4. Российское государство, если оно по-прежнему считает себя наследником ельцинской России (а судя по всему, оно таковым себя считает, что, видимо, правильно просто по факту), имеет обязательства перед жителями тех территорий, которые в 1991 году отказались от выбора в пользу независимости своих стран от России. Речь идет в первую очередь о Приднестровье, защита прав жителей которого – дело чести нашей страны. Но также, разумеется, Абхазии и Южной Осетии и отчасти Гагаузии. Наконец, Россия имеет особые обязательства перед восставшим Донбассом, не столько по причине самой поддержки этого восстания, сколько в силу вброса формулы «Новороссии» и раскрутки идеологии Русского мира в течение 2014–2015 годов органами российской пропаганды.

Я бы назвал эти четыре тезиса основой доктрины «цивилизационного реализма», которую я выдвинул год назад, но невольным вдохновителем которой стал А.М. Чалый, за что он, конечно, ни в коей мере не несет прямой идеологической ответственности.

 

Источник: https://sevastopol.su/point-of-view/na-chto-russkie-imeyut-pravo

 

Наш проект осуществляется на общественных началах. Вы можете помочь проекту: https://politconservatism.ru/podderzhat-proekt

Историк философии, политолог, доцент философского факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова.
Председатель редакционного совета портала "Русская идея".

Похожие материалы

Заняв пост премьера, Примаков попытался встать над линией внутриэлитных споров и затянувшихся...

Именно Февральская революция нанесла сокрушительный удар по босфоро-дарданелльским надеждам, ведь в...

Изоляционизм очень соблазнителен, но миссия у России всемирная, эсхатологическая, и изоляционизм...