Интересный вопрос: чем украинцы отличаются от русских? Что их разделяет? В чём причина существования границы между ними?

Первое, что приходит в голову – язык. Русские говорят на русском, украинцы — на украинском. Очевидный ответ на поверку оказывается довольно спорным.

О существовании единого украинского, общего и для Чернигова, и для Мукачева, и для Черкасс, пока не может быть и речи. Украинские диалекты чрезвычайно сильны, их поддерживает инерция привычки. Довольно часто они берут на себя смелость самостоятельно устанавливать языковую норму. Украинские публицисты жалуются: текст, написанный на мове, в одной редакции принимается как образцовый и литературный, в другой – как скандальное нарушение всех возможных правил. Украине присуща множественность, у неё пока нет своего койне – универсального языка делового и административного общения.

Говорят ли русские на русском? В общем, конечно да. Более того, они, в отличие от украинцев, только на нём и говорят. Русская среда – это диктат койне. Местные языковые традиции находятся в жалком и униженном состоянии. Ими пользуются разве что старики и маргиналы – люди с неудавшейся судьбой, чья речь оказалась искусственно замороженной. Но есть одна особенность: чем дальше мы будем удаляться от обеих столиц, тем хуже будет этот койне, тем чаще люди будут использовать остатки диалектов.

У самой границы, в белгородской губернии или в курской, можно наблюдать следующее явление: до пограничного пункта твой язык полон ошибок.  Ты не умеешь говорить правильно, как того требуют всевозможные рекомендации и инструкции, утверждённые соответствующими академическими институтами. И вот, пройдя таможенный досмотр, углубившись в украинские территории буквально на двести метров, игра совершенно меняется. Вдруг ты становишься носителем одного из вариантов нормы, и уж не тебе говорят, как правильно произносить то или иное слово, а ты сам судишь, как живой носитель, что верно, а что нет.

Другой пример – белорусский. Здесь ситуации несколько проще украинской, ближе к российской. Страна маленькая, влияние России огромно, местные говоры умирают со скоростью, равной скорости умирания деревни. До недавнего времени люди массово переходили опять же на койне. Только не на беларуский, а на русский.

В Украине попытки построить собственное универсальное наречие предпринимались на протяжении последних двух столетий, начиная с Николая Котляревского. Белорусы занялись вопросим чуть позже, так об этом пишут историки.  И только недавно, после получения независимости, начались масштабные интеллектуальные инвестиции в развитие.  Тем не менее, говоры ещё живы и в новой ситуации у них появился шанс сохранить себя.  Пока будет идти строительство нового языка, пока будет идти поиск нужных форм и выражений, их будут охранять. И опять – за пределами России, в Витебске и Гомеле, язык свободен и многообразен, живёт без одёргиваний.

Внутри России царит суровая дисциплина, и каждый филолог, едва защитив диплом, превращается в жандарма. Употреблять в речи правильные слова, в правильном подчинении, в правильных падежах – это можно назвать специфическим  российским неврозом. Писать нужно литературно, т.е. сообразуясь с образцами второй половины девятнадцатого века, а говорить – как принято в столицах. Тут предлагается выбор – Санкт-Петербург или Москва. Любой другой вариант считается неприемлемым и жесточайше преследуется. Царство филологического терроризма.

Кто ближе к узаконенной норме, тот ближе к идеалу, к избранному обществу. Особым почётом пользуется так называемая врождённая грамотность – умение без ошибок изъясняться на развитом московском наречии, не прилагая к тому никаких дополнительных школьных усилий. У кого не получается, кто вынужден обучаться – покупать пособия, ходить на дикторские курсы —  тот заведомо на ступень ниже других.

Эта привязка к избранности как будто лишена своего экономического и социального значения. Как будто акать – правильно само по себе. Неправильное произношение расценивается именно как неправильное – как порок, как грех, как изъян. Отношение к языковой норме, спущенной сверху, сравни религиозному.

По идее, усваивая язык начальства – что само по себе уже комично: зачем офисному клерку или дорожному строителю разбираться в словесных играх праздного класса? —  ты подаешь заявку на повышение. Отчасти это так и происходит – говорить, как москвич, значит претендовать на его статус. Не замещая, но становясь рядом. Фокус в том, что московской речи обучаются все без разбора, в приказном порядке. Пост-советские русские охотно играют в эту игру, охотно расстаются с родным говором и втягиваются в общность потенциальных обитателей столицы.

Западная граница России – это граница, прежде всего, культурная. По ту сторону от неё, продолжает цвести подлинная народность, так и не обузданная государственностью. Белорусское и украинское языковое разнообразие, скрывает за собой слабый опыт служения. Использую словарь Мишеля Фуко, можно сказать что украинцы и белорусы – это не дисциплинированные народы. Да и народы ли это? Не проще ли представить их в виде рыхлого объединения местных, “тутейшных”,  у которых малая родина почти полностью заслоняет родину большую? Россия – это монолит. Рождённый на Сахалине  равен рождённому в Рязани. Возможно, ли такое единство между жителем Ровно и жителем Черновцов? Только если они причисляют себя к русским. Если же они действительно местные – знают, где могила прадеда, говорят на диалекте и уважительно относятся к священникам – то разница будет, и довольно существенная.

До определённого момента в российской публицистике позапрошлого века не существовало отдельно Белоруссии и отдельно Украины. Был Западный край. Его отличие от коренной России – в невероятной даже для того времени первобытности. Особо восторженные наблюдатели видели  в обитателях белорусской деревне последние славянские племена. Тогдашние крестьяне, отгороженные от большого мира множеством социальных и политических барьеров, почти насильственно обращённые на самих себя, сохранили небывалое количество архаичных черт. Российская империя, руководствуясь своими соображениями, немедленно приступила к их устранению и, судя по результатам, так и не смогла справиться. Москва переработала под себя окружающие её земли до Архангельска на севере и до Вятки на востоке. А вот западный край оказался для неё слишком сложным.

Чего не хватило – времени или ресурсов, судить историкам.  По факту, здесь и сейчас, русско-украинская и русско-белорусская границы отделяет славян вымуштрованных, знающих плац и казарму, от славян домашних, естественных, живущий, как бог на душу положит.

Первые душой и телом привязаны к столичному центру, открыто презирают малую родину, на которой стоят ногами, и боготворят мифическую, которая есть иллюзия, предназначенная для игры воображения. Вторые ведут себя совершенно противоположным образом: реальная родина – знакомый с детства природный и культурный ландшафт — ставится во главу угла, она выше и ценнее столица и в некоторых случая – вспомните Львов и Гродно – относительно успешно соревнуется с ней. Распространение России на западный край – это распространение государственности со всеми её жестокостями и перегибами. Есть ли перспективы у обратного движения – от Минска вглубь России? Нет, нет и ещё раз нет. Пятьсот лет развития мощнейшего в восточной Европе чиновничьего аппарата начисто лишили местные общины их своеобразия.

Такое движение было бы бессмысленным, как попытка вырастить глухой таёжный лес на месте ухоженного парка.

Публицист, блогер, аспирант философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

Похожие материалы

В фильмах Поланского отражаются драматические события его жизни. Это может быть в более прямой...

Одна картинка стоит тысячи слов, поэтому я сразу предлагаю вам забить в поисковик имя Иоланды...

Очевидное исчерпание потенциала существующей парадигмы уже давно является предметом обсуждения...