Итак, свершилось. На Украине снова, уже в который раз за последние полгода, победила демократия. Прям на глазах вот все побеждает и побеждает, буквально ежемесячно.

Это не ирония. Уже никакого чувства юмора не остается, ей-ей. Это — правда. Керри же всяко не шутил, заявляя давеча на весь свет: «Успешное проведение выборов ясно указывает на приверженность Украины демократическому процессу. США продолжат работать с народом Украины и с его избранным президентом, чтобы помочь им развить этот успех демократии». А пресловутая дева Псаки дополнила картину ярким завершающим мазком: «Власти в Киеве имеют все права на то, чтобы в нынешней обстановке предпринимать те действия, которые сочтут необходимыми… Я не выражаю обеспокоенности, касающейся шагов украинских властей».

Тут, вообще говоря, даже комментировать нечего. Бесхребетное интеллигентское изумление — ай, ну как же можно так бессовестно! это какое-то недоразумение! — стремительно и безвозвратно уступает место ледяной, хищной солдатской ненависти. Война. Это — война. Война, которую они снова развязали против нас.

И слепоту Европы тоже уже не приходится комментировать.

Да, была пара недель весной, когда казалось: ну, вот-вот у них откроются глаза… ну уж после Одессы-то до них дойдет… Ну, после Мариуполя… Ну, а уж после Донецка… Это же полное безумие, мрачный кошмар, белая горячка — во втором десятилетии двадцать первого века посреди Европы (цэ Европа, мать вашу, или как?) в недавно мирной, единой и процветающей, с благодатным климатом, мощной наукой, развитой промышленностью республике (читай: порабощенной кремлевским режимом) штурмовая авиация утюжит шахтерские города (читай: торжествует демократия)… Дудки. Может, до кого-то из простых тамошних людей и дойдет. Но уж не до тех, кто принимает решения. Украина, как Верховенский, повязала европейских шестерок кровью. Бесы, издание 2014-го года. Чтобы постигнуть происходящее, вождям цивилизации первым делом придется признать, что они в течение минимум полугода крышевали маниакальных живодеров, политических сумасшедших, полнометражных нацистов, бессовестных брехунов и наглых воришек. Кто же из власть имущих на такое способен? Открыв глаза, они первым делом увидят не преступления далекой и неважной для них клики, а собственное уродство. А значит — глаза не откроются. Значит, просто надо принять еще пару санкций против России, и тогда уж точно все утрясется и рассосется, будто не было.

Это не война за ресурсы, это не война за территории, это не информационная война — это борьба за нерушимость картины мира.

Но, в конце концов, мне на них наплевать так же, как и им на меня. Речь не об этом, а о катастрофе куда более глубокой и значимой. С куда дальше идущими последствиями.

Катастрофе — с точки зрения того, что рушится. А если смотреть из будущего — то просто трансформации. Подвижке.

У нас ведь тоже была картина мира.

Простенькая, но донельзя детализированная индивидуальным опытом каждого, она начала складываться еще во времена моего детства, уж подавно — юности, когда, скажем, еду я в ноябре 71-ого в переполненном троллейбусе в Университет на занятия, а рядом одна ленинградская бабулька с кошелкой говорит другой: «А вчера по голосу Америки знаешь чего сказали?» Когда любой интеллигентный горожанин, заслышав пусть хоть не самого Галича, пусть хоть цитату из него: «Товарищ доктор Гольдберг, скажи хоть что-нибудь…», сразу вспоминал знакомый жирный голос, пробивающийся сквозь глушилки: «Начинаем очередную аналитическую передачу «Глядя из Лондона». Когда Сахаров и Солженицын, Джилас и Конквест стали непререкаемы.

Проржавевшая и стремительно начавшая осыпаться коммунистическая система приоритетов и жизненных ориентиров явственно оставляла после себя пустоту там, где у живого человека пустоты быть не может. Партийные бюрократы пытались с этим бороться повышенными соцобязательствами, овощебазами, встречами со старыми большевиками… Несчастные. Все это были мертвому припарки — в буквальном смысле. Потому что смерть — она внутри, а припарки — всего лишь снаружи. В распахнувшийся внутренний вакуум со свистом всосались святые вещи: демократия, права человека, легитимность, общечеловеческие ценности, гнусность любого насилия, права наций на самоопределение… И снова стало ясно, что в жизни хорошо, а что плохо. Что честно, а что бесчестно. Что делать надо, а что — не надо ни в коем случае…

Вещи-то действительно святые. Не самые плохие люди за них кровь проливали в течение нескольких веков. Причем, что существенно — не только чужую, но и свою. Искренне и жертвенно, во имя Добра. Будь дело лет сто назад — и я бы, в меру сил и разумения, был с ними.

Более всего я ненавижу и презираю нынешних столпов «цивилизованного сообщества» даже не за их нескончаемые попытки нагнуть мою Родину, не за подлость и лицемерие, не за презрение ко всем, кто не они, но за то, что они лишили мир всех этих ценностей. Превратили слова-гимны, обозначающие идеи-маяки, в рефлекторное бессмысленное поквакивание, которым надлежит сопровождать всякое хватательное движение. В урчание над добычей.

Полбеды, что сразу после распада Союза вновь, будто и не уходил никуда, заработал Марксов закон об обнищании пролетариата и увеличении разрыва между богатыми и бедными. Черт с ними, в конце концов, с золотыми парашютами.  Когда мне одна давняя добрая знакомая, муж которой честно, продуктивно и на пределе собственных сил занимается выпуском отечественной оптоволоконки похвасталась, что в их новом особняке на каждом из трех этажей и на мужской половине, и на женской по туалету (живут вдвоем: детей нет, родители — отдельно), я только спросил: что ж у вас, шесть унитазов на две задницы? Беда в том, что в то же самое время, именно после этого незабываемого распада, сами же апологеты демократии и прав человека стали стремглав превращать священные, придающие жизни смысл понятия в уродливые, отвратительные карикатуры. Безвозвратно отнимая их у простых честных людей. По всему миру, между прочим. Ничего не оставляя взамен. Снова вакуум. Что-то в него всосется?

Можно было бы составить некий толковый справочник в стиле «Словаря сатаны» Бирса. Типа: «Демократия — власть купленной Америкой элиты. Кровавый режим — власть не купленной Америкой элиты. Права человека — безнаказанность преступлений, совершенных в интересах глобальной олигархии. Нарушения прав человека — привлечение к суду за преступления, совершенные в интересах глобальной олигархии. Свобода — невозбранность глумления и разрушения. Несвобода — рудиментарные попытки уважения и созидания. Легитимно — нравится Маккейну. Не легитимно — не нравится Маккейну».

Но уже выглядит банально.

Впрочем, одну фразу из Бирса в нынешний словарик можно было бы перенести без изменений. «Мозг — орган, посредством которого мы думаем, будто мы думаем».

Сколько же  образованных, порядочных, вроде бы —  мыслящих людей день за днем отрабатывают и воспроизводят усвоенные из той, шестидесятнической системы ценностей штампы, и при том остаются в полной уверенности, будто произносят истины. Тасуют их так и этак, не замечая противоречий…

Не так давно у нас в институте проходила замечательная конференция, посвященная, говоря попросту, памяти учителей. Мы, кому этак от сорока пяти до шестидесяти, рассказывали друг другу о тех, кто нас учил в бытность нашу молодыми и о их жизнях, характерах и достижениях. Одна японистка вспомнила преподавателя Восточного факультета: классический русский интеллигент, «в свое время пострадавший от органов» — бессребреник, блистательный знаток всего, о чем ни спроси, непрактичный, застенчивый и немного замкнутый, не сделавший никакой карьеры, но сделавший для науки больше иных академиков… И, в частности, сказала, как о чем-то само собой разумеющемся: сам он объяснял отсутствие у него высоких ученых степеней тем, что не хочет тратить время и силы на бюрократическую возню, но я полагаю, ему просто не давали те, кто в свое время вел его дело; так или иначе, в нормальном обществе он непременно занимал бы подобающее положение.

Помню, еще года полтора назад я эту женщину спрашивал: ты докторскую-то будешь готовить? Нет, пренебрежительно ответила она, противна вся эта кухня.

Сейчас у нас общество если и не вполне «нормальное», то по некоторым параметрам много «нормальнее» тогдашнего. Однако понятно, что если хочется «занять подобающее положение» — нужно играть по правилам игры, а если эти правила не нравятся, то не играть и довольствоваться малым — твой личный выбор. Но вот про другого признать такое — как-то мелко. И сразу: органы виноваты. Так красивше. Пристойней. Привычней.

А я вот думаю: в совсем уж «нормальном», то есть в демократически-рыночном обществе, блистательный ум, презирающий правила карьерной игры, быстро оказался бы не то что чудаком-преподавателем, но — бомжом на помойке. Хрипел бы, как отец Джека Бердена из «Королевской рати»: «Никогда больше не прикоснусь к миру мерзости», баюкал лепящего хлебных ангелов психа и никаких ему восторженных студентов. Никого бы он ничему не научил, никакой бы вклад в науку из своей норки не внес. И если органы и впрямь влияли на его жизнь после неких прошлых дел, то, не исключено, совсем иным образом, чем априорно и безоговорочно представляется людям, выросшим на «Архипелаге» и «Большом терроре». Примерно так: раз ты блистательный ум — учи детишек своим наукам, сиди тихо, не высовывайся, и никто тебя не тронет. Не суйся выше — не упадешь ниже… Я не могу этого доказать, но не могу и исключить: быть может, органы его и приплюснули, но органы же его и спасли.

Произвол.

На рынке такого в принципе не могло бы быть. Никто не спросил бы, блистательный ты ум или нет. Не пихаешься локтями и не рвешь зубами — изволь на свалку. Никакой майор или полковник не стал бы изворачиваться между противоречивыми требованиями идеологии, пользы дела и человечности: чуждый элемент, конечно, но ведь ценный кадр, и человек-то очень хороший… Какое там — рынок же! Преподаватели всегда найдутся, безработица знаешь какая?

Свобода.

Но поди хоть намекни на возможность подобного объяснения нашим интеллигентам. Мигом попадешь в сталинисты. Свою картину мира они будут защищать так же безапелляционно, как европейцы — убеждение в том, что на Украине восторжествовала демократия.

И не потому что они плохие. Или глупые. Или чересчур политически ангажированные. Нет.

Всего лишь потому, что предполагаемые этой картиной мира понятные и простые ценности пока нечем, просто нечем заменить.

Доктор исторических наук. Ведущий научный сотрудник Санкт-Петербургского Института восточных рукописей РАН, специалист по средневековому Китаю

Похожие материалы

Для всех, кто знал Бориса Федоровича, он дорог не только своими крупными исследованиями, широким,...

Сегодня, под эгидой тотальной благотворительности, заключающейся в фактическом обожествлении уже...

Мне кажется сомнительной возможность плавного перехода путем одной только политической деятельности...