Писать о войне довольно сложно, поскольку  содержательно, в плане смыслов, она пуста, как пусто всё естественное. Воюющий человек настолько одержим культурными императивами и телесными автоматизмами, настолько прост и звероподобен, что говорить о мысли, сопровождающей его действия, практически невозможно. Война совершается в темноте, вне света разума.

Человек, убивающий человека, или готовящийся к убийству, или умирающий, или раненый, или получающий одобрение окружающих как особо удачливый умертвитель , наконец, человек, сочиняющий речь об убийстве, за или против – не важно – такой человек как никогда близок к своему биологическому фундаменту, практически слит с ним.

Рассуждения, мысль, умное слово, понимание, способность осознавать и смотреть на себя со стороны, будто ты посторонний самому себе и живёшь вне тела, в метафизическом эфире и платоновском мире идей – словом, всё то, что, по мнению ученых и философов,  является сущностью человечности и выделяет нас из мира природы, сжато, скомкано до пренебрежительно малой точки.

Трудно разглядеть человека в человеке воюющем, трудно увидеть мысль в царстве тел, трудно услышать звуки в немоте. Даже просто сочувствие войне уже сильно его упрощает, делает одномерно плоским и крайне агрессивным.

 Война легко пленяет наше воображение. Так же легко, как например, порнография. Откровенные сцены соития, запечатленные в слове, на холсте, на киноплёнке – где угодно, лишь бы ракурс был верный, ничего не скрывающий, и рассказы о том, как кто-то был жесток и беспощаден к своему врагу – эти два сюжета, пожалуй, занимают самое большое место  в головах.

В справедливости этих слов убедиться довольно просто, достаточно мельком оглядеть условно культурную продукцию, выставленную на продажу  в самых бойких и самых народных местах, мимо которых ежедневно проходят тысячи потенциальных покупателей.

Средний газетный киоск уставлен изнутри с одного боку — изображениями обнаженного тела, с другого – картинами насилия. Книжные полки в аэропортах, на вокзалах и в супермаркетах забиты примерно тем же. Малая доля собственно литературы играет роль маскировки, что убрать вопиющую наглядность. Да и та высокая литература, которая всё-таки попадает туда, обязана вниманием к себе не содержанием и не стилистическими находками, сделавшими её  высокой, а игрой в престиж.

Редкий человек будет читать в публичном месте того же Декарта только ради его идей. Такие люди, безусловно, есть и будут, но число их мало в мирное время, а военное — просто ничтожно. Томик Декарта в руках – намёк на образование, на достаток, на успех. Без этого флёра успешности, без обязательной примеси снобизма и пафоса, Декарт резко упадёт в цене, буквально до нуля. Сколько стоит мертвый  поэт, чьи стихи не попали в школьную программу, т.е. не сделались принудительно известными? Ничего такой не стоит, будь он хоть семи пядей во лбу и мастер словесного воздухоплавания. Ибо бесконечно далека игра словами и поиск смыслов от нужд и устремлений среднего человека. 

Феноменологические ландшафты обыденного сознания, если уж сосем просто, — это тела, совокупляющиеся,  и тела, занятые взаимным истреблением. Сюжет или, возьмём шире, культурное явление, сочетающее в себе и то и другое в удачной пропорции, обречено на пристальное внимание  большой публики.

Поэтому-то рассуждения о войне не могут не быть схожи с сюжетами порнографическими. Склонность к ним залегает на глубине универсальной грамматики и прямохождения. Понять войну – значит лишить её образ суггестии. Велика вероятность того, что без животной способности завораживать, война исчезнет, поскольку что она такое есть, если не буйная страсть?

 Следовательно, рефлексировать  о войне практически невозможно, и тут мы попадаем в некоторое подобие ловушки: сюжет войны, оказавшись в поле зрения, мгновенно овладевает человеком, подчиняет его себе. Переживание этого образа сопряжено с мощным раздражением чувственности, с аффектом, по сути. Верхняя надстройка над животностью – сознание, куда-то пропадает, её нет;  человек, подобно зверю, охваченному инстинктом, только действует.

Кстати, чуть отвлекаясь,  человеку, находящемуся в состоянии одержимости, убивать не обязательно, и даже простая драка ему не особо нужна.

Человек – существо много говорящее и вербальная агрессия для его физиологии не менее важна, чем обычная, связанная с битьём, кусанием и царапанием для остальных зверей.  Воинственный приступ очень часто, особенно в мирное время, заканчивается словесной перепалкой, в которой роль ударов выполняют оскорбления. Существование такого явления как ненормативная лексика обусловлено именно этой целью: человек  “выражается”, чтобы нанести урон своему противнику.

Важно понять, что в момент запала, когда природная механика работает на полную мощь,  человек не видит себя и слабо вменяем для увещеваний. В такие моменты – это следует подчеркнуть и вывести на первый план – он чистый зверь, недоступный для, условно говоря, света Просвещения. И для фаворского света тоже. Живая православная традиция, не сдавшаяся на милость победителя  в борьбе со свинцовыми мерзостями государственного служения, крайне подозрительно относится к человеку с мечом, за какое бы дело – правое или левое, он не сражался.

И вот вопрос – может ли человек осознавать и толковать свои одержимости? Вот он видит, отдает отчет в своих действиях, в состоянии выстраивать правдоподобные причинно-следственные цепочки, направлять себя. Потом в дело вступает глубинное – та же война, пусть только как образ, как игра воображения, как бледная тень, и пейзаж мгновенно меняется  в сторону сокращения числа сознательных актов.

Одержимый человек, аффектированный человек не осознает, своих действий, он захвачен собственной природой и ведётся ею словно на привязи. Далее волна сходит, страсти утихают, разум понемногу возвращается в свои права – понимает ли он, что было с ним, когда его не было? Ведь это же два разных существа: тот, который с разумом, и тот, который без.

Разумный связан сетям вербальной коммуникации с другими, у него есть  культура мышления и говорения, он может быть гений  и не очень, может читать, писать, осознавать и умозаключать с переменным успехом.

Неразумный, особенно в окружении неразумных, одержимых, как  и он, глубинной страстью, может быть только сильным и слабым, пропорционально габаритам физического тела и понуждающей мощи гормонов. Две ипостаси, переходящие одна в другую, две природы – мыслительная и мускульная, в одном существе. Что может сказать сознание о своей бессознательной стороне? В общем-то, ничего. Только  видеть последствия страстности.

Тоже и с войной: она есть цепкая одержимость, помешательство, безумие, страсть. Как и о всякой страсти, о ней нельзя думать. Мысль  всегда мимо, когда она о чувстве. Войне можно только сопереживать. Она  оставила в культуре некоторое количество текстов, тот же Клаузевиц, однако, при первом же сравнении их с текстами действительно бесстрастных авторов, например, с работами уже упомянутого Декарта, становится очевиден аффективный заряд.

Подобно тому, как у нас до сих пор нет твёрдой теории, объясняющей сексуальность, влюбленность, мании, привязанность к родителям, так и война – материя, ускользающая от понимания.  Таблицы Менделеева тут не будет ещё очень долго. Может быть – никогда.

Публицист, блогер, аспирант философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

Похожие материалы

Националисты вполне объяснимо не поддерживают западнорусские идеи, но часто это отсутствие...

Человечество должно стать интернациональным, защищаясь объединением, или отказаться быть вовсе и...

Это книга о времени и человеке во времени. Время становится материальным. Оно остро, порой...