Недавно я оказался в жюри творческого конкурса в Крыму. Что-то вроде «Минуты славы» для детей. Много было песен, и большая часть из них – в стиле рэп. Выходил мальчик (реже – девочка), соответствующе одетый и, делая характерные жесты, с характерными интонациями «зачитывал» некий текст. Иногда это сопровождалось невнятными телодвижениями группы поддержки на заднем плане.

Смотрелось происходящее довольно комично и вместе с тем показательно. Потому что дети выбирают для подражания, а это было именно оно, как правило, то, что актуально и модно. Рэп – в общем-то, из данной, трендовой, категории. Из маргинального явления он превратился в нечто, завладевшее умами разных – социально, интеллектуально, экономически – групп. Говорят, что рэп в принципе занял важнейшую нишу не только в русской музыке, но и в культуре в целом.

Отчасти это, действительно, так. Если оперировать внешними оценками – продажами, распространением, поклонниками, – то рэп в России, похоже, чувствует себя лучше других музыкальных направлений. От эпохи русского рока мы перешли к ларёчной попсе, затянули её шансоном и вот теперь – рэп.

Можно спорить, конечно, говоря, что на федеральных каналах чаще увидишь Стаса Михайлова или Николая Баскова, а не Тимати или Гуфа, но тут в принципе важно помнить, что общество чётко делится на телезрителей и «зомбоящик» никогда не смотрящих. Вторые при этом более социально активны. Будущее – за ними, за поколением от 10 до 35. Они станут определять то, какой быть стране в ближайшее время. И главная музыка для большинства из них – рэп. Этот факт необходимо учитывать. Рэп доминирует в школах, университетах и вместе с тем «качает» людей взрослых, публичных – менеджеров, спортсменов, актёров, писателей. Они живут в этом ритме и под него, собственно, переформатируют жизнь.

Рэп, впрочем, давно уже проник и в культуру телевизионного «оливье», в «голубые огоньки» и сериалы о ментах-экстрасенсах. Он бы вклинился туда плотнее, но при всей своей кажущейся простоте требует умения настроиться на волну «живого мира», а от него телепузики отстоят так же, как Дженнифер Псаки от Григория Перельмана.

В США, «родовом гнезде» рэпа, мода на него не то чтобы прошла, но уже не столь жива, как раньше. Однако нынешняя популярность его в России неудивительна: в сфере массовой культуры наша страна всегда идёт с отставанием, наследуя западные тенденции и занимаясь франчайзингом. На данной особенности, к слову, сделали карьеру многие люди искусства, отслеживая и перенося импортные тренды на российскую почву; в литературе, например, тут преуспел Виктор Пелевин.

Но если в случае классика постмодернизма первостепенен талант, интерпретация у него есть продукт самобытный, то с вещами меньшего масштаба – всё несколько печальнее: они лишь пародируют иностранные аналоги. Телевидение демонстрирует нам это с особенной ясностью: за исключением 3-4 программ, среди которых выделяется КВН, остальное – продукт заимствованный, причём не второй и даже не третьей свежести. С русским рэпом, в общем-то, та же отдающая нафталином, пристающая калькой история. Он вышел из подражания и не факт, что продвинулся дальше, став самостоятельным явлением.

Родоначальником русского рэпа принято считать свердловский коллектив «Час Пик», чьи песенки, правда, больше походили на специфические частушки. Дальше были куда более популярные коллективы – «Мальчишник» и Bad Balance, считавшиеся мажорными, но в то же время и маргинальными.

И если Bad Balance исполнял песни откровенного, но общего свойства: о женщинах и успехе – то «Мальчишник» вытащил в телеэфиры всю ту пошлятину и гнусь, что обычно не слишком образованные мальчики «перетирают за жизнь» в не слишком приличных местах. Альбомы с названиями вроде «Поговорим о сексе» или «Мисс Большая грудь» с бешеной концентрацией сексуальных тем приводили в смущение даже авторов популярных в то время порнографических романов. Red Hot Chilly Peppers выступали с носками на половых органах; «Мальчишник» обходился без них. Троица вываливала на слушателя попурри из примитива и порнографии, апеллируя к сугубо животным инстинктам.

Но именно такая философия, похоже, идеально вписывалась в настроения общества начала 90-х. Запреты рухнули, табу оказались сняты, свобода пахнула в ширинки и ставни. Вседозволенность заняла место образовавшихся пустот: после тотального «нельзя» восторжествовало тотальное «можно».

Секса, которого не было в СССР, в России, похоже, стало слишком много. На пепелище прежних идеалов, на руинах приговорённой экономики он оказался и досугом, и целью, и средством самовыражения. «Мальчишник» и похожие на него коллективы лишь сконцентрировали ту колоссальную первобытную энергию, что накопилась в обществе за время Советов.

Рэп стал своего рода социальным громоотводом. Новое поколение рока ещё не сложилось («Сплин», «Мумий тролль» будут чуть позже), старая гвардия («Аквариум», «ДДТ») предпочитала петь о вещах более возвышенных, если же и затрагивала темы, ориентированные на нижние чакры, то, как правило, в несколько аллегорическом, витиеватом ключе. Шансон же ещё не закудрявил колючей проволокой блатной романтики страну, а попса, рождённая из пошлятины и в пошлятину обратившаяся, продолжала рядиться в камуфляж приличий. Впрочем, тут вопрос вкуса: кто более вульгарен – «Мальчишник» или рвущаяся в Гималаи Маша Распутина?

Однако такой рэп, материализовавший чаяния низов моральных, в итоге кончился ничем, ушёл в безвозвратность. Он перестал существовать, трогать, интересовать, как только снизился градус явления, которое он представлял. И это, собственно, ещё одно свойство, идущее из вторичности, русского рэпа: рождённый из копирования, заимствования и даже пародии, он, как правило, не получает развития, продолжения, углубления форм.

Да, можно возразить, сказав, что, уйдя из «Мальчишника», начав сольную карьеру, Дельфин записал лучший альтернативный альбом 90-х – «Глубина резкости», но ведь это принципиально иной, нежели в группе, музыкальный продукт.

Та же однодневная – по своему бульканью в небытие – история произошла и с другим знаковым рэп- (хип-хоп-) исполнителем Децлом, подсевшим в начале нулевых на уши миллионам школьников. Его дебютный альбом «Кто? ты», вышедший в 2000 году, даже без учёта пиратских копий реализовался тиражом более 1 миллиона экземпляров; для России цифра астрономическая. Если молодёжь России входила в 90-е с песнями «Мальчишника», то нулевые начались с Децла. Хиты вроде «Кровь, моя кровь», «Слёзы», «Вечеринка», чьи ротации на телеканалах по частоте уступали разве что выпуску новостей, повторялись на переменах аки мантры.

Децл, его продюсеры знали, к кому шли. К началу нулевых тяжелейший экономический, социальный, политический кризис был если не преодолён, то остановлен, сформировалась новая возрастная и классовая прослойка относительно обеспеченных молодых людей, вскормленных 90-ми на западном продукте: клипах, сериалах, фильмах. Книги отбросили как бесполезный атавизм, полноценный интернет был ещё не в каждом доме, и телевидение стало главной фабрикой по отштамповке массового сознания, в том числе и молодых людей, для которых канал MTV, достигший тогда пика популярности, превратился в библию моды.

Либерализм, раскрепостившийся в 90-е, утвердился и от скучных лиц бывших партработников и холёных масок западных миссионеров обратился к образам симпатичным, манящим, привлекательным. Американские стандарты окончательно приняли в качестве единственно возможных: к ним и только к ним теперь нужно было стремиться. Именно в это время закрепилась бытийная модель “made in USA”, модель изначально ущербная, потому что никакого made, конечно, не получалось, а сводилось всё к поеданию того, чем кормили, а кормили по большей части просроченным, третьесортным.

Клипы, треки Децла вписывались в эту парадигму утильсырья идеально. Тексты, написанные другими авторами (прежде всего, Владом Валовым из уже знакомого Bad Balance), постулировали главное для тех, кто их слушал – независимость, свободу, другую жизнь наподобие той, что изображали в культовом кино «Американский пирог». Школьники слушали «Кто? Ты» Децла и переживали роскошную вечеринку, пятничную тусу, терзания по любимой чувихе, стенания о смысле жизни (примитивные и по форме,  и по содержанию), а главное они пусть и заочно, но участвовали в серьёзных разборках (песня «Кровь, моя кровь»), удовлетворяя свои фрустированные амбиции.

И в этом был не просто актуальный разговор, но чётко артикулированное преддверие революции потребления, случившейся в России позднее, когда разболтанные 90-е отошли, и начались относительно внятные 2000-е. Их середину принято вспоминать как первые по-настоящему сытые годы новой России – с высокими зарплатами, не подкреплёнными, впрочем, реальным валовым продуктом, потребительским бумом, набранными кредитами, размножением офисного планктона и, конечно, фееричным загулом. Децл, певший о красивой, эффектной жизни, подготовил старшеклассников к новому будущему – тому, где они должны отдать всё за возможность попасть на вечеринку в Куршавель или в «Дягилев».

Рэп, всегда коррелирующийся с настроениями, тенденциями общества, огламурился, отъелся, и «романтики улиц» вроде ростовской «Касты» с реальным, что называется, прошлым смешались с теми, кто постулировал диктат абсолютного гедонизма, замешивая его на ярко-выраженной обособленности, фонтанирующей агрессии и зашкаливающей самоуверенности; “get rich or die trying”.

Русские рэпперы ещё более, чем когда-либо, начали калькировать американских коллег, привлекая их к своим записям и клипам; золото, украшения, красивые «тачки», девочки с попотрясом – всё это отдавало нафталином, а растатуированные мальчики, выпячивающие свою быковатую альфа-самость, смотрелись декорациями из архивных видео. Они походили друг на друга, прежде всего, в навязчивом желании доказать, что всего добились сами, хотя за их спинами, всепроникая, стояли такие же, как и в поп-музыке, богатые родственнички или продюсеры, над которыми давно уже взошла генитальная радуга.

Символом подобного мракобесного изобилия оказался Тимати, меняющий девушек и авто, закидывающий клубы и курорты миллионами нефтедолларов. Он, собственно, и внешне смотрится как плохая пародия на рэппера вроде 50 cent’а, когда азиатщина выдаётся за афроамериканство, и то же немыслимое количество татуировок, та же ухоженная бородёнка как атрибут самца-оплодотворителя, окружённого полуголыми и голыми девицами (welcome to the candy-shop). Правда, разница в том, что 50 cent реально вышел из ада пылающих улиц, отсидев в тюрьме, а Тимати появился из папиных миллионов и элитных спецшкол, инкубаторов порока для богатеньких. В том числе и потому – даже не учитывая иные данные – 50 cent убедителен, а Тимати смешон.

Справедливости ради надо заметить, что русский рэп отчасти пытался отвергнуть подобное «сытое копирование», и, как следствие, появлялись весьма любопытные проекты: например, «Кровосток», препарирующий хип-хоп культуру по законам интеллектуального макабра. Однако  внятной альтернативой подобные явления так и не стали, в итоге практически исчезнув.

И проблема тут, конечно, не лично в Тимати (он лишь собирательный образ, жертва zeitgeist’а) или в других носителях вульгарной пресыщенности, но в том, что страна, наевшаяся и распухшая, точно лапша быстрого приготовления в кипятке, культурой макдональдса, породила десятки тысяч подобных тимати, выглядящих и думающих как заготовки людей. Это даже не симулякры, сбившиеся в общество потребления, а проекции проекций, личинки носителей вау-факторов, такие себе оболваненные чурбанчики, в которых ещё надо вдохнуть жизнь и душу, но как это сделать при абсолютной бесперспективности материала?

Они не способны создавать, продуцировать – лишь потреблять, паразитируя на великом наследии. Эти «существователи», по Гоголю, отличаются от печёночных сосальщиков или бычьих цепней лишь тем, что вопиют о своём превосходстве над остальным миром.

Джоны, не помнящие родства, духовно-кастрированные, но стильно выглядящие митрофанушки с генераторами клипов вместо мозгов наводнили Россию и «качают» её под пропущенные через «испорченный телефон» ритмы, декларируя сугубую индивидуальность в противовес традиционной соборности, предлагая агрессию и хабалистость вместо добротолюбия и милосердия.

Мы подменяем – или уже подменили? – нашу Русскую мечту, деятельную, живую, усечённой, «пиратской» версией мечты американской, и рэп в музыкальном плане тут наиболее показателен. Он зеркало той революции, что произошла в нашем обществе, утратившем идеалы и энергетику больших целей. С этим можно смириться, отформатировав себя, а можно бороться, ища истинно Свой, Русский Звук.    

Прозаик, публицист

Похожие материалы

А.П. Бородину удалось создать образ талантливого, решительного, энергичного, работоспособного,...

Богословскую сердцевину либерализма составляет наиболее радикальное из возможных отвержение...

Главным фактором рекрутирования в высшую элитную прослойку на Западе может считаться наличие...