Рецензией историка Станислава Смагина на книгу Герфрида Мюнклера «Империи. Логика господства над миром» РI возвращается ненадолго к нашей весенней дискуссии о немецком консерватизме и судьбе германской империи. Оказывается, мечтания о Четвертом Рейхе реально имеют место быть в сегодняшней Германии, и хотя авторы вынуждены соблюдать конспирацию, это не мешает нам называть вещи своими именами.

***

В традиционно для этого автора высококачественной статье Сергея Бирюкова «Немецкий консерватизм: история одной драмы» мне представился особо важным один тезис, в принципе, очевидный до банальности, но тем не менее требующий лишнего повторения: «За искоренение нацизма (обоснованное и неизбежное) немцы заплатили фактическим разрушением позитивной национальной консервативной традиции. В рамках политической системы ФРГ признавался только „конституционный патриотизм“, а все политические и идейные течения, стоящие „правее“ платформы ХДС-ХСС, относились к неонацистской части идеологического спектра и автоматически маргинализировались. Любая попытка рефлексии по поводу накопившихся проблем развития страны неизбежно упиралась в потолок из запретов, и немногие решались мыслить „поверх барьеров“».

Действительно, не сразу после войны, но с середины 60-х явно и, похоже, бесповоротно культура, общественная и политическая мысль, теория и практика политики ФРГ стали полем жесткой национальной самокритики, часто переходящей в самоуничижение и делающей почти невозможным прорыв за барьер леволиберализма, максимум – умеренного либерального консерватизма. Последней значимой попыткой как-то помешать победоносной поступи данного дискурса был знаменитый «спор историков» 1986-1987 годов, закончившийся поражением сторонников условной и частичной реабилитации нацистской Германии, возглавляемых А.Хилльгрубером и Э. Нольте.

Отметим, что последние изначально входили в этот спор во многом с негодными средствами, к тому же их позиция вряд ли может снискать симпатию русского человека, однако оппоненты «ревизионистов», ведомые Юргеном Хабермасом, добились победы благодаря не аргументам и фактам, а громким идеологизированным передовицам в либеральной прессе.

С той поры случаи покушения на устоявшиеся догмы были разве что единичными, пусть местами и громкими, как в случае с выступлением писателя Мартина Вальзера о «моральной дубине Освенцима». Конечно, левый либерализм в принципе уже не одно десятилетие является идеологическим мейнстримом Запада, но представители других наций все же имеют несколько большую свободу высказываний, внутреннюю и внешнюю.

В связи с этим нам представляется значимым еще одно место статьи Бирюкова, где он цитирует Герфрида Мюнклера, немецкого ученого-гуманитария, профессора политологии берлинского университета имени Гумбольдта. Среди прочего – и едва ли не более прочего – Мюнклер известен своей работой «Империи. Логики господства над миром», вышедшей в 2005 году, русского же издания удостоившейся лишь спустя десятилетие, в прошлом году.

34

Контекст написания этой работы предельно понятен, уже исходя из датировки. Это был период второй войны США против Ирака (сам Мюнклер называет ее Третьей Войной в Заливе, первым номером, вероятно, ставя ирано-иракский конфликт), развязыванию которой активно сопротивлялись Франция и Германия при поддержке России, создавая антиимперский и одновременно волей-неволей альтернативно-имперский полюс мировой политики. Сам ученый не скрывает, что именно эти события являются центральной точкой и мерой всех рассуждений в книге, о чем мы еще поговорим ниже.

С точки зрения империоведения назвать «Логику господства над миром» прорывным исследованием довольно затруднительно. В теоретическом плане это, скорее, обобщение предыдущих штудий и авторское размышление над ними. Можно составить обширный список частных удач и свежих наблюдений немецкого профессора, однако сверхоригинальной общую картину и концепцию книги они не делают.

К тому же Мюнклер нередко путается в своих тезисах, утверждая, например, в одном месте полную антагонистичность категорий «империя» и «гегемония», а чуть дальше провозглашая их схожесть до стадии полного неразличения.

Интереснее и важнее другое, а именно тон и дух книги. Оставив в стороне морально-этические категории и леволиберальный пафос, Мюнклер деловито рассуждает о пользе и вреде империй для миропорядка и самих имперских народов. Открыто, пусть и не оголтело, критикуя имперские поползновения США, ученый столь же открыто декларирует необходимость имперского проекта объединенной Европы – проекта, возможно, и не подразумевающего конфронтацию с Америкой немедленно и неизбежно, но способного, в случае чего, стать зримым противовесом мировому доминированию Нового Света.

Рационально-прагматические построения Мюнклера, некогда начинавшего научную карьеру с изучения Никколо Макиавелли, дали поводам критикам после выхода книги обвинить ее в неомаккиавелизме.

Самое для нас интригующее в том, что подобные мысли высказаны немецким автором, а значит, они становятся дважды крамольными и еще более острыми. Словно опасаясь очевидно возникающих коннотаций, Мюнклер… полностью и, похоже, демонстративно отбрасывает любую немецкую составляющую во взгляде, что в прошлое, что в будущее. В самом начале ученый скороговоркой отказывает в имперском статусе II и III Рейху, скупо подчеркнув, что если их рассматривать как единый феномен, то он считаться империей с огромной натяжкой может, но противопоказаний все равно больше, чем оснований.

Священную Римскую империю Мюнклер также находит нужным причислить к неполноценным и необоснованно носившим свое звание империям, особенно после обретения концовки «германской нации» и начала бессменного правления Габсбургов. Шутка Гете, что СРИГН была империей не священной, не римской и не германской нации, популярна и корреляции с действительностью не лишена, тем не менее заметно испуганное нежелание автора упоминать и говорить о каких-либо вопросах, хоть косвенно связанных с Германией.

Он дальше и не говорит. На трех сотнях страниц слова «Германия», «немцы» и «немецкий» встречаются считанное число раз, и эти упоминания не имеют никакого самостоятельного значения, а лишь как-то связаны с разговором о других империях. Особенно забавно и в то же время неестественно это смотрится при переходе к теме имперских перспектив современной Европы, локомотивом и главным протагонистом международных амбиций которой является как раз Германия. Здесь Мюнклер вообще ни разу не вспоминает свою страну и не называет ее по имени, невольно порождая параллели с ежегодными августовскими мероприятиями в Японии, когда много и проникновенно говорится о трагедии Хиросимы и Нагасаки, но не называются виновники этой трагедии и даже не раскрывается ее суть.

Более далекий хронологически, но близкий по всем другим параметрам пример – упорное именование в «Истории Великой Отечественной войны», вышедшей при Хрущеве, Сталинградской битвы «битвой на берегах Волги».

Имеет, кстати, смысл отметить и место, отведенное Мюнклером в своей книге России. По объему печатных знаков это место, конечно, более значимо, чем то, что отдано Германии, но оно все равно на периферии. Объяснение, однако, не в психолого-идеологических моментах, а просто в меньшем знакомстве Мюнклера с русским материалом и меньшей близости, заинтересованности в этом материале. По-настоящему привлекают профессора Англия, Испания, Португалия, а Россия чуть более важна, чем Китай, но и только.

Буквально первое же наблюдение Мюнклера по поводу нашей страны заключается в том, что русская имперская экспансия велась в интересах никак не нации и даже не аристократии как таковой, а небольшого количества специфических социальных и этнических групп, в первую очередь немецкого по крови дворянства (примечательно, что редкое упоминание Мюнклером немцев случилось именно в повествовании о России). Не сомневаюсь, что такая точка зрения вызовет понимание и поддержку у многих отечественных национал-демократов антиимперского настроя.

Далее русская тема в книге в основном исчерпывается трюизмами, хотя в одном месте звучат небанальные нотки. Буквально в соседних абзацах Мюнклер сообщает, что пространством русской цивилизаторской экспансии был Восток при общей морально-духовной ориентации на Запад, и что спор западников и славянофилов был спором сторонников Запада и Востока. Судя по отсутствию дополнительных пояснений, Восток русской экспансии и Восток славянофильских симпатий для Мюнклера одно и то же, ergo, славянофилы попадают в категорию эдаких протоевразийцев вроде Эспера Ухтомского и Сергея Сыромятникова.

Этот штрих достаточно характерен как маркер уровня понимания Мюнклером русской историко-политической специфики. Впрочем, буквально в этих же строках профессор несколько реабилитируется. Говоря о споре западников и славянофилов как о проблеме, порожденной колебаниями и поисками русских дворян и интеллигенции, Мюнклер, как следует из примечания переводчика, в оригинале пишет слово «интеллигенция» буквально intelligenzija, явно подразумевая специфический русский феномен, и здесь ученому в определенной проницательности не откажешь.

Вообще роль обширных комментариев переводчика в русском издании Мюнклера весьма значима, особенно для читателя, не слишком досконально знакомого с предметом исследования. Чисто внешне это похоже на подстрочные комментарии к издававшимся в СССР произведениям идейно чуждых зарубежных авторов, однако здесь переводчик не ставит перед собой цели показать идейную неправоту, а лишь указывает на чрезмерную смелость иных гипотез и обобщений Мюнклера, и его местами крайне вольную работу с фактологией.

В целом же «Империи» заставляют вспомнить именно советский опыт чтения книг по гуманитарным дисциплинам, когда интереснее всего были даже не подстрочники мелким шрифтом, а то, что не написано вовсе, структура же и методология исследования могли сказать о большем, чем непосредственно его содержание. Впрочем, это касалось не только специальной литературы. Обыватели по расстановке фамилий руководителей страны в новостных газетных передовицах делали выводы о текущей политической конъюнктуре, был, к слову, и ряд почти безотказных примет-барометров, вроде того, что глава комиссии по похоронам усопшего генсека становился его преемником.

Можно лишь гадать, что заставило Мюнклера прибегнуть к многозначительным умолчаниям и лакунам. То ли это цензура дискурса, столь суровая, что понукания и грозные оклики уже даже не требуются, у вовлеченных участников выработались самоограничения и рефлексы. То ли все дело в маскировке – империалистические поползновения немцев видоизменились и мимикрировали под общеевропейские, но никуда не делись, вот и приходится их маскировать с истинно немецким педантизмом и тщательностью, доходящей до анекдотизма.

В любом случае очевидно, что всемирная либеральная империя «открытого общества» и «свободы слова», победив вроде бы значившегося тоталитарным конкурента, не только взяла на вооружение его информационные технологии и методики, но и сделала их значительно более развитыми, а при необходимости – жесткими и репрессивными. Чем не новая глава в империоведении?

Журналист, публицист, критик, политолог, исследователь российско-германских отношений, главный редактор ИА "Новороссия"

Похожие материалы

Националисты вполне объяснимо не поддерживают западнорусские идеи, но часто это отсутствие...

Человечество должно стать интернациональным, защищаясь объединением, или отказаться быть вовсе и...

Это книга о времени и человеке во времени. Время становится материальным. Оно остро, порой...