Часть 2

Часть 1

Вот примерно так работают и остальные традиционные, неостановимые регуляторы, порой противодействуя одни другим, но вновь и вновь выводя на зачастую уже осточертевший, но все равно устойчивый, исторически обусловленный расклад убеждений, тенденций и сил.

Несовпадение, рассогласование традиционного спектра сфер ответственности и навязанных изменениями жизни видов деятельности — вообще страшная вещь. Вот взять, скажем, прости Господи, многострадальную Украину. Все у неё было после распада СССР — климат, почвы, промышленность, научно-технический потенциал, выход к тёплым морям, армия, флот, парламент, министры, премьеры, президенты… Одного не было — привычки отвечать за себя. Традиций государственного строительства не было. Даже мы тут, в России, тактично поверили в то, что Украина — независимая страна, и берегли, поддерживали её независимость и территориальную целостность, пока могли; да и в новых условиях, если посмотреть непредвзято, опять именно мы поддерживаем незалежность, а отнюдь не, скажем, США. А вот сами украинские элиты в государственную самостоятельность так и не поверили. Отнеслись к своей стране как к преходящему, скоропортящемуся ресурсу, который надо использовать в личных целях как можно скорее. Пока дают. И потому все, что на Украине было — климат, почвы, выходы к морям, промышленность, парламент и министерские посты, — все оказалось лишь инструментами самоутверждения, попыток персонального внедрения в элиты европейские и разграбления собственной якобы независимой якобы страны. Более или менее исправно осталось функционировать только то, что ещё со времён СССР традиционно работало в кооперации с Россией. Да и то лишь до поры, когда это принялись нарочито ломать.

Традиция отвечать за свои действия воспитывается веками, а протухает, если её не тренировать — за считанные годы. Вот Европа. Уж сколько столетий европейским государствам, сколько усилий они приложили, чтобы в нескончаемом кровавом мельтешении сохраниться и расцвести — и военных усилий, и экономических, и культурных. Но вот всего каких-то три поколения сменилось с той поры, как если не контрольная, то уж блокирующая доля ответственности за судьбу их стран была у европейцев выкуплена американцами. Под зонтиком у заокеанского доброго дяди Старый Свет охватило приятно расслабляющее чувство безопасности. Жираф большой, ему видней.

И как же скоро была утрачена европейскими элитами адекватность. Как измельчали за полвека лидеры. В какую высокопарную говорильню, в какую бессмысленную игру затверженными штампами и давно утратившими актуальность образами врагов, друзей и целей, напрочь оторванную от реальных вызовов и проблем, превратились парламентские слушания и президентские выступления. Будто там не соприкасаются с взаправдашним миром и живут во вселенной словесных самоутверждений. А если и отваживаются на что-то, кроме слов, то нелепо, судорожно, сами же первыми удивляясь неожиданным последствиям — точно действовали не с тем, чтобы достичь неких осмысленных, системно выстроенных результатов, а просто чтоб время от времени доказывать себе и другим: во, глядите, как мы ещё могём!

У рядовых китайцев тоже нет привычки отвечать за ту же, скажем, законодательную деятельность. Поэтому у них не прижился парламент европейского типа, хотя вполне дееспособным себя показывает Всекитайское собрание народных представителей, похожее скорее на Верховный Совет СССР, чем на нашу современную Думу. Но зато у китайцев, во-первых, есть привычка законопослушания, истового соблюдения уставов, инструкций и регламентов. А во-вторых, в Китае, в отличие от России, в течение по крайней мере полутора тысячелетий действовала эффективная система социальных лифтов (пресловутые государственные экзамены), благодаря которым даже крестьянин мог, если получит образование и сильно постарается, стать премьером и давать совету самому императору. Поэтому у них возникло и вошло в культурную традицию очень важное свойство чувства ответственности: автоматически расширяться по мере социального и должностного продвижения. Живу в деревне — отвечаю за огород. Стал начальником уезда — отвечаю за уезд. И так далее. В том не ощущалось ни малейшего противоречия. Наоборот — приятно, настоящим человеком себя чувствую, расту над собой.

Экзамены в сунской столице Кайфыне

Экзамены в сунской столице Кайфыне

Конечно, культурные традиции проявляются в разных людях по-разному и с разной силой. Это надо специально оговорить, чтобы не было ко мне претензий: мол, я утверждаю, будто ВСЕ китайцы в одинаковой степени обладали перечисленными мною свойствами. Нет, разумеется. Речь идёт о воспитании, о ненасильственно впитываемых с детства приоритетах, о статистике, в конце концов. Но в конечном-то счёте все именно там, на уровне априорных мотиваций, на уровне статистики и решается.

О различиях китайцев и русских можно было бы говорить не меньше, чем о их сходстве. Но уже и так, я полагаю, понятно: вполне действенный, давно проверенный и отлаженный в рамках одной системы ценностей социальный механизм, механически перенесённый в другую, окажется всего лишь чучелом, имитацией, ни на что живое не способной восковой фигурой. Люди, которыми этот механизм будет заполнен, к нему не приспособлены, не пришлифованы. Их комплекс мотиваций и стимулов работоспособен лишь в определённой среде. Выдерни человека из такой среды, лиши его привычных, необсуждаемых моральных ориентиров, и у него останется единственная ценность — он сам. А тогда и все мотивации сведутся к стремлению вычерпать из реальности максимальное количество личных благ.

Это относится не только к китайскому в России или российскому в Китае, но и вообще ко всем бездумным и поспешным межкультурным социальным трансплантациям.

Скажем, в силу многих вполне объективных факторов век-полтора назад Европа казалась путеводной звездой человечества, и любая, говоря учёным языком, попытка модернизации сводилась к попытке вестернизации. Копирование институтов тогдашней Европы казалось отстающим и жаждущим рвануться вперёд странам панацеей от любой отсталости. Это было и в Китае. Свержение империи в 1912 году открыло дорогу для потуг подобного рода. Результат не замедлил сказаться и был таким же, как и при аналогичных попытках в других странах: воцарение культа Запада, доходящая до гротеска по своей неработоспособности имитация западных учреждений, распад страны на враждующие регионы, во главе которых стояли местные военные клики, всепроникающая и всепоглощающая коррупция, исключительно компрадорская, ни на что не годная экономика и полная немощь государства.

У нас нечто подобное случалось дважды: очень коротко — после февральской революции 1917-го года и несколько дольше — в 90-х годах прошлого века. С очень похожими последствиями.

Значит ли это, что инокультурный опыт абсолютно неприменим для реформирования, улучшения и вообще — стимулирования прогресса стран, принадлежащих к другим цивилизационным очагам?

Думаю, очень даже применим.

Однако его применение не может быть сведено к уподоблению, копированию, заимствованию. Скопированное не работает, заимствованное отторгается, уподобление в лучшем случае сходит с лица, как гримаса, стоит лишь расслабить лицевые мышцы, а порой и отдирается силком, грязной пятерней реакции, вместе с кусками собственной, присохшей к чужому кожи.

Для обозначения конструктивных, работоспособных инокультурных заимствований я в своё время придумал понятие «цивилизационных присадок».

Напрочь утративший смысл и перспективу развития Рим был спасён присадкой христианства и породил в конечном счёте и католическую Европу, и православную Византию. Христиане покорили Рим силой духа — тем самым, чем Рим когда-то по праву гордился и что он к тому времени напрочь утратил. У общества появились новый смысл и новая цель. Это не могло стать спасением навечно, вечных спасений вообще не бывает. Но жизнь государства и творческие способности общества были продлены на несколько веков, а если считать с Византией — то более чем на тысячу лет. И каких новых высот эта жизнь и эти способности достигли!

Экономические успехи сталинского СССР в начале тридцатых годов прошлого века изрядно впечатляли буржуазный мир, переживавший как раз в ту пору жесточайший экономический кризис. И когда Рузвельт провозгласил «новый курс», социалистическая (я бы даже сказал — сталинистская) присадка депрессивную Америку просто спасла.

За пару тысяч лет безальтернативного циклического развития в изолированном углу Евразии конфуцианский Китай, при всем богатстве своей культуры, при всей её мощи, исчерпал её потенциал. Перебор привычных способов борьбы за существование в меняющемся мире уже не давал эффекта. И Китай был спасён европейской присадкой. Но не в 20-х — 40-х годах, когда он копировал, а позже, когда копировать перестал. Прокисший, погрязший в коррупции, безнадёжно архаичный ещё во время Второй мировой, он у нас на глазах, исторически мгновенно, начал всерьёз претендовать на возвращение себе утраченного шесть веков назад статуса ведущей державы мира. Запад оказался для Китая идеалом экономического и технического всемогущества, всемогущества средств, благодаря которым можно добиваться своих, исконно китайских целей, а коммунизм — жизнеспособной и продуктивной адаптацией конфуцианской системы управления к требованиям современности.

Уже эти примеры показывают, что для успешного применения чужого опыта нужно два фактора: собственный кризис и наличие неподалёку уважаемого иного.

Но иной, чужой, должен быть непременно уважаемым. Скажем, европейцы никогда не смогут взять ничего у России, сколь бы жестокий кризис они ни переживали. В балете могут, в литературе могут… А в жизни — нет. Не то отношение. Россия — заведомый варвар. Скажем, ещё давным-давно в Европе укоренилось — причём, как и всегда у них, в соответствии с последними достижениями европейской науки — что русские совершеннейшие дикари: в бане моются. А от бани, от влажного нагревания, расширяются поры кожи. А именно через поры кожи в тело проникают болезнетворные миазмы. Все болезни — от бани. В Европе раньше ведь тоже в баню ходили — пока наука не предупредила о смертельной опасности.

баня в Европе

Баня в Европе, XIV век

Понятно, что русские обречены, причём исключительно в силу своей собственной дикости и необразованности. Цивилизованному человеку нечего у них взять хоть мало-мальски полезного, это очевидно.

Но если отрешиться от столь гротескных ситуаций…

Кризис — значит, возникла некая системная, чреватая серьёзной угрозой трудность, с которой нельзя справиться, оставаясь в привычном, исхоженном вдоль и поперёк поле представлений. Попробовали так, попробовали этак… Нет, не выходит. Всё хуже и хуже. Жареным уже запахло, если честно. Значит, жизнь требует принципиально нового решения, качественно нового подхода, выхода, который покамест никак не обнаруживается. Ведь человеку всегда и во всем свойственно искать сначала не там, где потерял, а там, где светлее. То есть там, где сконцентрированы давно уже опробованные, много раз в различном порядке перебранные и перетасованные привычные ответы. Раньше они всегда помогали. Но вот теперь — никак.

Если в этот момент в поле зрения попадает уважаемый или хотя бы производящий впечатление иной, вряд ли даже тогда у какого-то уважающего себя лидера или реформатора хватит духу смиренно сказать: ну, ладно, я со всеми своими потугами сел в лужу, теперь попробую полностью скопировать чужой удачный опыт. И правильно, что не хватит. Копирование, как я уже говорил, до добра не доводит.

Психологический механизм, способный вывести на успех, здесь, как мне представляется, иной.

Наблюдаемый воочию удачный опыт, пусть принципиально чужой и заведомо неприменимый впрямую, резко расширяет поле поиска собственных решений. Через сбивание штампов и через ассоциативные цепочки.

Даже если и впрямь решиться на «новый курс» Рузвельту и его администрации хоть отчасти, хоть косвенно помог впечатляющий темп советской индустриализации, всё равно никогда не смогу поверить, будто Рузвельт вот прям так себе и сказал: а попробую-ка я как дядюшка Джо.

Но он вполне мог подумать: обидно, черт возьми! У них Магнитка, а у нас падение ВВП на сорок процентов. И почему, собственно, свобода предпринимательства и государственное регулирование исключают друг друга? Да, до сих пор так считалось, и невмешательство государства в хозяйственную жизнь всегда являлось в нашей великой стране священным принципом, гарантирующим нашу свободу, и былые президенты-прогрессисты, которые ставили это под сомнение, не многого добились, и все их жалкие новшества давно отменены… Но вот же как эти проклятые большевики благодаря своему Госплану наяривают! А хуже, чем сейчас, нам уже просто быть не может.

Если выхода нет там, где он всегда был, стало быть, пора поискать там, где до сих пор не искали и где другие уже нашли.

И, глядишь, пошло-поехало. И вполне срослось, зря боялись. Свобода предпринимательства и государственное регулирование оказались ещё как совместимы. Своё не отменилось. Чужое не копировалось. Но своим начали пользоваться по-иному, в чём-то сходно с тем, как в Советском Союзе пользовались своим, советским. При всех различиях их американского «своего» и «своего» советского.

Нечто в том же роде произошло в Китае после того, как прямое копирование европейских институтов довело страну до края. Конечно, отползая от края, трудно не заползти в другую крайность; в неё и заползли — жуткие нищие коммуны, большой скачок, культурная революция… Но когда болтанка закончилось, оказалось, что своё не обязательно отменять — просто его можно модифицировать так, как прежде и в голову не приходило. Обогатить, а не обнулять. А завораживающий пример уважаемого иного — европейского капитализма — никуда не делся. И получилось: как прежде, диктатура Коммунистической партии, и социальные лифты благодаря партийным карьерам работают так же, как спокон веку работали конфуцианские социальные лифты благодаря карьерам чиновничьим — но при этом вводятся свободные экономические зоны, и частный бизнес только приветствуется, и миллионерам разрешено становиться коммунистами, а коммунистам — миллионерами (при полном подчинении партийной дисциплине).

china-illo_2324073b

Так представляли себе будущее в Китае в 1982 году

Думаю, только таким — опосредованным, многоходовым, органичным — может быть усвоение инокультурного опыта. Такое, при котором не обесценивается и не обедняется свой, привычный, отлаженный опыт — но облегчается его творческое развитие. Только тогда новое работает во всяком случае не хуже старого, притёртого к географическому положению, климату и национальному характеру многими веками успехов и неудач.

Чужой опыт — не штамп, но средство резко расширить пространство поиска решений. Средство стимулирования эвристического потенциала. Причём не вслепую, не наобум, но за счёт вариантов, уже доказавших, пусть в иных условиях, свою эффективность.

Но, конечно, такое применение чужого — это творчество в не меньшей, а порой и в большей степени, чем просто поиск наобум. Это ответственность. Это интеллектуальное напряжение, трудовой процесс. Это колоссальные требования к интуиции: что менять, в какую сторону, в какой пропорции? Куда проще взять чужой чертёж и сказать: ага, вот на этом и поедем, только вместо турбонаддува будем навоз лопатами подбрасывать, вместо шин «Мишлен» железные ободья, а вместо GPS-навигатора Микки-Маус пусть болтается, он тоже американский; но в целом — по газам и общая дискотека.

Одну из давних своих статей, посвящённую невозможности закрыть научно-технический прогресс и необходимости применять его достижения с как можно большей пользой и с как можно меньшим вредом, я когда-то закончил словами: «Мы ни от чего не можем отказаться. Мы должны учиться применять».

Хочется и сейчас повторить практически то же самое.

Мы не можем отказаться от собственного опыта. Мы должны учиться его применять.

Своё.

К себе.

Ради себя.

Доктор исторических наук. Ведущий научный сотрудник Санкт-Петербургского Института восточных рукописей РАН, специалист по средневековому Китаю

Похожие материалы

А.П. Бородину удалось создать образ талантливого, решительного, энергичного, работоспособного,...

Богословскую сердцевину либерализма составляет наиболее радикальное из возможных отвержение...

Главным фактором рекрутирования в высшую элитную прослойку на Западе может считаться наличие...