Виктор Розов в начале 1970-х писал – повторяя к тому времени вполне расхожее суждение об «Обыкновенной истории»: «Гончаров-мыслитель и Гончаров-художник боролись на протяжении всего романа. Победил Гончаров-художник».

В этой интерпретации Гончаров-мыслитель – неприятный петербургский господин, поклонник «дельности» — тот, чьи если не идеалы, то персонажи однозначно положительные – Адуев-дядя и Штольц. А Гончаров-художник – тот, кто вопреки своим убеждениям, сознательному, видит и передает красоту и порывов молодости, и обломовского халата, и русской помещичьей жизни – без смысла явного, со днями сменяющими дни, с пожилой матушкой, прежде всего заботящейся о том, чтобы сын и в Петербурге не забывал ходить в церковь – и нелепо и трогательно поручающей брату своего покойного супруга платочек на рот любимого дитяти положить, чтобы мухи не залетали.

Кстати, замечу попутно – о том, чтобы Виссарион не забывал ходить по церквам, писала ему матушка из Чембара – спрашивая, в каких церквах он уже побывал, но, в отличие от Адуева-мл., забывавшего писать письма домой, Белинский отвечал – резко выговаривая, что «шататься мне по оным некогда, ибо чрезвычайно много других, гораздо важнейших дел, которыми должно заниматься».

Этот расхожий взгляд тем более любопытен, что ведь «Обыкновенная история» — самый умышленный, почти геометрически простроенный рассказ, в котором именно мысль прочерчена, проведена с предельной последовательностью.

Собственно, само романное построение подчиняется второму слову названия – перед нами «история», умещающееся на немногих страницах повествование, охватывающее более пятнадцати лет. В начале мы видим деревенскую сцену, отъезд молодого выпускника университета, по всей вероятности – Московского – в столицу к дяде. Ему лишь двадцать лет. В эпилоге – Адуев-младший, переваливший за тридцать пять, почти того же возраста, что и дядюшка в тот момент, когда он выходит на сцену во второй главе.

Общая рамка – как раз популярный в это время сюжет о «романтизме» и «реализме». Николай Огарев буквально в то время, когда роман будет публиковаться в февральской книжке «Современника» за 1847 год, будет писать Александру Герцену и московским друзьям о том, как занимается вещами положительными, работает над собой – но тем не менее находит в себе много «романтизма». Если попытаться наложить романное время на календарь – то роман начинается где-то в 1830 году – и заканчивается в 1845. Правда, в этом случае дядюшка будет анахронизмом, что и ощущается в тексте – ведь парадоксальным образом декларируемая длительность происходящего (а Гончаров постоянно отмечает прошедшие месяцы и годы) не ощущается, без авторских отметок время перемен, переживаемых героями, можно было бы уместить и в два, и в три года.

Последовательность гончаровской трактовки – мудрость умеренности, которую не способны соблюсти ни дядя, ни племенник – совмещения, гармонии жизни ума и сердца. Тот самый классический идеал – разумной, а не рассудочной жизни. Белинский считал эпилог «Обыкновенной истории» «неудачным», «испорченным» — ведь в нем, поверх разбитых иллюзий «романтизма» племянника, история трех несчастных жизней, общее крушение. Стареющий дядя, обнаруживший, что в его доме поселилось несчастье – готовый пожертвовать всем, чтобы жена вновь ожила – жертвующий и при этом знающий, что это уже ничего не изменит. Тетушка, для которой жизнь так и не состоялась. И племянник, который теперь окончательно вступает на тот же путь, которым прошел дядя.

«Испорченный», по словам Белинского, эпилог – именно про «обыкновенную историю», несчастных людей, где на мгновение достигаемая гармония – или, по крайней мере, то, что Лизавете Александровне покажется таковым, что она прочтет в тексте письма, отосланного ей племянником перед возвращением из деревни – оказывается таким же «переходным моментом», как и все другое. Сохранить дистанцию от мира, научиться действовать и принимать людей такими, как они есть – и при этом уметь очаровываться ими – не удается.

Лиза все понимает – и про себя, и про мужа, и про племянника – и ничего не может поделать со своей жизнью. Племянник усваивает цинический взгляд – еще не понимая того, к чему пришел дядя, что он выжигает все внутри – а дяде остается, видимо, суетная и остроумная старость на водах, где-нибудь в Киссингене или Мариенбаде.

 

V. Петербургские ночи

Noctes Petropolitanae” – самая странная книга Льва Карсавина. Ее даже трудно назвать «смелой» — скорее, бесстыдной. Все, кто когда-либо интересовался Карсавиным, помнят контекст ее появления – на исходе 1921 года, выматывающая любовная история – страстно влюбившийся в бывшую слушательницу Бестужевских курсов, Скржинскую, давно женатый профессор, дети – метания, переживания, пустые мечты, надежды и страхи.

Собственно, в этой рамке – все более чем просто, расхожий сюжет, приключающийся едва ли не с регулярностью движения планет по своим орбитам.

Но переживание любовной лихорадки у Карсавина выливается в философствование – с 1919 года начинается череда его философских трактатов и диалогов, потребность выговорить и осмыслить себя – и необходимость сделать это публично – печатая о том, как видел ее и еще не знал, не понимал, что это любовь – размечать приход любви и делиться размышлениями о браке, который «лишь слабая степень обнаружения Любви». Чтобы здесь же оставить след того времени, когда не только пишется эта книга, но и переживается его любовь, замечая мимоходом: «там, где непрочен или разрушен быт, там нелепою и бестолковою становится лишенная внешних форм жизнь». Это еще и заметки о распадающейся повседневности – распадающиеся семьи и мимолетно завязывающиеся отношения времен гражданской войны и последующего хаоса то ли новой, то ли промежуточной жизни – все неустойчиво и смысл имеет лишь то, что имеет его здесь и сейчас, жизнь сиюминутным, как нет смысла и сдерживать себя – хотя бы не публиковать подробный лирический отчет о своих переживаниях и размышлениях, который внятен любому читателю, каждому лениво-любопытствующему взгляду.

Василий Зеньковский в мемуарах мимоходом отозвался о книге как о слабой, подражательной по отношению к «Столпу…» Павла Флоренского, но интересной. Здесь, кажется, сказался книжник и систематизатор – в первую очередь размечающий все по рубрикам, сходствам и различиям, величине «вклада» и проч. Но тем значимее, что даже Зеньковский – крепко недолюбливавший Карсавина, со многими к тому основаниями – в мимолетном отклике не смог не зафиксировать, что книга не лишена интереса, разумеется, не частного, не как факт биографии Карсавина – а теоретического.

Интересна там – именно страстная попытка, в лихорадке любовного чувства – осмыслить любовь метафизически, связать с ключевыми темами христианского богословия, настаивая, что любовь вполне – именно телесная. И при этом, несмотря на отсылки к Василию Розанову – для Карсавина речь идет исключительно о любви, эротическом – без стремления связать с детьми, продолжением рода и проч. Для российского контекста – это удивительная новизна, отсюда и своеобразное «оправдание» Федора Павловича Карамазова, Дмитрия Федоровича – сам Карсавин не только понимает, что он делает, но сразу же, упреждая – следом за первой, лирической ночью, во вторую занят тем, чтобы показать «правду» карамазовщины – чувственности, видения другого, наслаждением им – не одним ведь телесным и даже не телесным как таковым – ведь Карсавин настаивает, что не бывает для человека чисто телесного влечения, для него это всегда переживание, влечение – в том числе мир представлений, образов другого.

А вот то, что наступает стремительно – и сохранится на протяжении всего текста – специфическое одиночество, из которого идет повествование. Даже говоря о карамазовщине как об объективации другого – Федор Павлович смакует, наблюдает, переживает чувства другого, но в замкнутости – Карсавин и весь свой текст о любви строит в перспективе того, что происходит с любящим. Там есть, как он сам, теперь уже в качестве издателя, отмечает – все расхожие романтические образы, но говоря и о слиянии, и о видении другого, и о диалектике «Ты – я» — но нет именно другого – объект любви объявляется субъектом, но и только – взаимодействие оказывается чем-то ускользающим, не в фокусе – заменяясь диалектикой собственной личности.

______

Наш проект осуществляется на общественных началах и нуждается в помощи наших читателей. Будем благодарны за помощь проекту:

Номер банковской карты – 4817760155791159 (Сбербанк)

Реквизиты банковской карты:

— счет 40817810540012455516

— БИК 044525225

Счет для перевода по системе Paypal — russkayaidea@gmail.com

Яндекс-кошелек — 410015350990956

Историк, философ

Похожие материалы

Откровенно говоря, я бы не хотел жить под "железной пятой" Великого Инквизитора. Тем более что в...

Националисты вполне объяснимо не поддерживают западнорусские идеи, но часто это отсутствие...

Человечество должно стать интернациональным, защищаясь объединением, или отказаться быть вовсе и...

Leave a Reply