Трагедия в Кемерово с предельной ясностью обнажила предельную беззащитность нашей повседневной жизни. Элементарное соблюдение правил пожарной безопасности, элементарное соблюдение норм строительства торговых центров – ничто перед бизнесом реального сектора экономики (а что будет с «цифровой»?) в соединении с якобы кошмарящим этот бизнес чиновничеством.

Впрочем, бюрократия (которая даже по Максу Веберу – «железная клетка») везде в современном мире – бездушная машина, замкнутая корпорация со своими интересами, и эти интересы только теоретически должны если не совпадать с интересами общества, то хотя бы прямо им не противоречить.

Машина, в случае постсоветской России еще и отягощенная многообразными «бизнес-интересами» и в большей или меньшей степени сращенная с ними.

В общем-то, эти пороки системы все понимают, их наличие — это такой «common sense». Однако практически единственное следствие из повсеместного распространения этого представления в нашей стране – упование общества в массе своей (сейчас не идет речь о его политизированном меньшинстве) на верховную власть, на «общенационального лидера», который сможет своей волей обуздать творимую чиновниками на местах вакханалию.

Это упование возникло далеко не сегодня. Практически с самого зарождения отечественной «регулярной бюрократии» (где-то в первую половину – середину XIX века) ее развитие сопровождалось надеждой на «царя-батюшку», который отделен от народа растущей чиновничьей прослойкой с многообразными аппетитами, но всё же способен обуздать интересы этой прослойки ради интересов страны.

Представление это — популярное и среди «образованного общества», и в народной среде. Достаточно вспомнить хотя бы реакцию крестьян на Манифест 19 февраля 1861 года об отмене крепостного права: «украли царскую волю».

Советский период, особенно 1930-е годы, судя по всему, укрепили данное упование на «сильную личность». По крайней мере, популярность Иосифа Сталина, растущая последнюю четверть века в России, имеет корни именно в этой надежде – что где-то на вершине властной пирамиды должен находиться человек, который не только может, но и хочет обуздать, в конце-то концов, «бюрократический» беспредел.

И периодически случающиеся в последнее десятилетие уголовные дела над чиновниками разного ранга вроде бы дают об этом убедительный сигнал. Однако для многих этот сигнал слишком слаб, и поэтому уже вовсю в обществе расцветает ностальгия по жесткой карающей руке.

В итоге, схлестываются два процесса, каждый из которых по-своему отталкивающий – усиливающееся бюрократически-бизнесовое «поедание» страны и растущее параллельно этому желание обывателя устроить «повторение 1937 года». Речь не идет о наказании конкретных виновников конкретных нарушений – как должно быть, естественно, с трагедией в Кемерово.

Речь идет о «зачистке» элиты, причем зачистке массовой и желательно физической. Именно запуска маховика государственного террора жаждут многие, забывая, что, как известно, этот один раз запущенный маховик потом будет не так-то уж просто остановить.

На это накладывается постепенная разбалансировка системы государственных институтов (которые всё же стоит отделить от бюрократии как таковой), причем эта разбалансировка в последнее время идет явно нарастающими темпами.

Помимо Кемерово, в последнее время случилось много трагического — разбился самолет АН-148, российские наемники погибли в Сирии, дети в Волоколамске отравились ядовитыми газами со свалки.

Подобная констатация не дает повода для присоединения к ядовито-радостным разговорам, ведущимся в среде так называемого «креативного класса», о скором крахе режима (по принципу – «чем хуже, тем лучше»), или для намеков власти, как в статье Дмитрия Быкова в «Собеседнике», где говорится, что судьба Владимира Путина после Крыма может быть подобна только судьбе Чаушеску. Очевидным образом, новый режим в лучшем случаем воспроизведет пороки действующего, а, скорее всего, и превзойдет их.

Подобная констатация нужна для другого. Для пробуждения обывателя из состояния летаргического сна равнодушия  — равнодушия к «общим делам», к окружающему пространству, к управлению жизнью собственных локальных сообществ. Равнодушия к тем мелким или не очень мелким нарушениям, с которыми каждый из нас сталкивается практически ежедневно, но игнорирует их в своей бегущей стремительно повседневности, а внятных общественных институтов, которые были бы всегда рядом и на подхвате – часто просто нет.

И это вопрос уже не просто благоприятной экологической обстановки или правильно заасфальтированных дорог, а во многом – вопрос выживания и элементарной безопасности. Наш сайт и ранее писал о необходимости такого пробуждения, но трагедия в Кемерово обнажила эту необходимость с ужасающей ясностью.

В последнее время под флагом столетия Александра Солженицына начались разговоры о «народосбережении» как главной составляющей «исторической государственности России». Так вот, для «исторической государственности», которая в России традиционно считается сильной, необходимо сильное общество. Общество с реальными, а не фейковыми (как разнообразные якобы «общественные советы» и «независимые» общественные палаты) институтами гражданской самоорганизации – ведь вполне можно предположить, что будь развита такая самоорганизация в Кемерово, несоответствие здания кондитерской фабрики задачам торгово-развлекательного центра жители этого района, заинтересованные в безопасности своих детей, обнаружили бы на стадии обсуждения проекта. Ровно такая же ситуация – в абсолютно любом городе и деревне России.

Но здесь проблема не только в бюрократии, которой никакая реальная общественная активность не нужна – последняя в случае своего возникновения в каком-нибудь городе или районе «кошмарится» чиновниками куда похлеще бизнеса.

Проблема и в том, что у русского общества практически не было соответствующего опыта, если понимать под «обществом» не узкую прослойку интеллектуалов (интеллигенции), а всю совокупность жителей городов и деревень, в первую очередь – провинциальных, составляющих все-таки подавляющее большинство населения России.

Именно локальные пространства и локальные сообщества практически никогда в истории страны не функционировали как некая особая сила. Земское самоуправление при всех своих достоинствах было все-таки верхушечным институтом, не инкорпорировавшим в себя крестьянскую массу.

Дореволюционное городское самоуправление, по своему составу менее «интеллигентское», более «торгово-ремесленное» и вообще «народное», было увлечено, скорее, борьбой частных интересов (не сильно отличаясь в этом смысле от большинства современных гордум), а отнюдь не «общими ценностями».

Кооперативное движение только начинало свое становление буквально накануне 1917 года.

Проблема ещё и в том, что тот опыт, который был, — либо был во многом политизированным (как в случае с земством, в значительной и, по крайней мере, самой активной своей части увлекшимся «борьбой с самодержавием»), либо оказался катастрофическим.

Низовая общественная активность, хотя бы относительно актуальная для памяти живущих ныне поколений – то есть имевшая место в начале советского периода истории и на его излете, в первом случае была государством репрессирована, во втором – оказалась соучастницей распада государственности.

В результате всего этого, мы и имеем современное, абсолютно атомизированное общество, способное одновременно 76 % голосов поддерживать действующего президента и примерно в таком же процентном соотношении равнодушии относиться к районным и муниципальным выборам.

И как и сто лет назад, словами Василия Розанова, окружающая нас повседневность, пресловутый быт неустроен, «дыряв». Только сегодня к этому вполне можно добавить ощущение беззащитности, ведь сто лет назад «бизнес-интересы» не были столь довлеющим и самодостаточным фактором преобразования окружающего пространства, каковым они являются сегодня.

И нет никакой гарантии, что при сохранении все этих тенденций Россия современная – как и Россия имперская – в какой-то трагический момент истории, словами того же Розанова, не «слиняет в три дня».

 

Кандидат исторических наук. Преподаватель МГУ им. М.В. Ломоносова. Главный редактор сайта Русская Idea

Похожие материалы

Допустить на трибуну людей, говорящих простые вещи, имеющие смысл, причем говорящих такие вещи...

Их может быть больше, чем евреев. Больше, чем негров. Чем русских. Чем арабов. Чем китайцев. Потому...

Русский в любом пространстве и времени – тот, кто разделяет идею эгалитарной справедливости,...