Если бы он родился в XVII или хотя бы XVIII веке, он бы стал одним из народных ересиархов, которых так много было на Руси, в гуще крестьянства и провинциальных городских мещан, особенно где-нибудь в Поволжье, на Урале или в Сибири.  И наряду с даниловцами, филипповцами, федосеевцами ходили бы по Руси «пешковцы», прятались по деревням от урядников и священников и вели бы с бородатыми мужиками и их женами при лучинах тайные разговоры об Алексее-пророке, человеке Божием, о Боге-«народушке бессмертном» и о Христе, который «во всем мире пролит и в каждой душе живет», а особливо в «бабском естестве». И писали бы чиновники в Святейший Синод доклады, описывая по донесениям своих шпионов «мерзкую секту пешковцев, кои, как говорят в народе, собираются на свои гнусные радения, сначала поют песни и плачут, а потом оскверняются свальным грехом» (подробности, естественно, в рассказе «Сторож», который Дмитрий Быков поименовал самым непристойным во всей русской литературе). А его дар писателя и поэта ушел бы на создание духовных стихов, псалмов, притч, и пели бы сектанты на своих ночных собраниях стихи об уже и буревестнике, и передавали бы друг другу рассказ о матери праведника и мученика Павла, в которого вселился сам Христос, так что и сама его мать стала «русской  Богородицей».

Но Алексей Максимович Пешков (который именовал себя Максимом Горьким) родился во второй половине XIX века, а расцвет его таланта и славы пришелся на начало ХХ века, когда русские книжники читали не Библию и «Голубиную книгу», а Прудона и Маркса, а русские бунтари и лихие люди создавали в подполье партии на манер западных политиков. И поэтому внешне он превратился в журналиста, писателя, общественного деятеля, друга социал-демократов и как таковой и воспринимался западными интеллектуалами и нашими «русскими европейцами». Но достаточно почитать его рассказы, романы, литературную критику, публицистику, чтоб понять: по сути, он все же был народным ересиархом, проповедовал веру в бессмертный народ и в человека как в нового Бога, который приходит на место старого, церковного и открывает новый эон истории человечества, царство свободы и разума. И на службу этой своей вере он поставил свой талант писателя и публициста – талант недюжинный, яркий даже для такой богатой дарованиями литературы, как русская, но совершенно им не ценимый вне связи с его религиозной проповедью. Только Владимир Ленин, столь же гениальный как политик, сколь и лишенный начисто чувства религиозно-мистического, мог увидеть в романе «Мать», пронизанном еретически-христианскими ассоциациями, просто «своевременную книгу». Конечно, не случайна связь Горького с «богостроителями» в среде большевиков, как и не случаен его интерес в конце жизни к космистским идеям о воскрешении людей и, уж безусловно, не случайны его злобные, отвратительные и во многом несправедливые нападки на Алексея Лосева: ересиарх-человекобожник и должен ненавидеть философа строгой церковности с тем же пылом, с каким этот ересиарх любит и идеализирует свой кумир – человеческий творящий и меняющий природу разум.

Горький – один из немногих наших великих писателей, вышедших из среды городских низов, безродного и безграмотного мещанства, маргинального сословия, оторвавшегося от крестьянской культуры, но не создавшего высокой, самобытной, свободной городской, подобной культуре вольных городов Запада. Есть у нас литераторы — дворяне и их очень много – от Пушкина до Льва и Алексея Толстых. Есть выходцы из крестьян – от Есенина и Клычкова до Абрамова и Распутина. Очень много интеллигентов, и имеются даже пролетарские писатели. Но русское мещанство в культуре выразило себя разве что в феномене городского романса.

Горький – русский мещанин, который ненавидел тот слой, из которого вышел. Его рассказы и повести пронизывает противопоставление двух миров. Первый мир – реальный, где живут грязные, подлые, низкие люди, почти животные, способные лишь жрать, совокупляться, а также врать, гадить всеми способами и оскорблять все высшее, не похожее на них. Это мир отца и сына Петуниных, кабатчика Вавилова, бедняков – посетителей его кабака из «Бывших людей», мир денщиков, солдат, офицеров, мастеровых, купцов, священников, мелких чиновников из «Детства» и «В людях». Второй мир – идеальный, открывшийся подростку Алеше через книги – мир, где живут красивые, умные, талантливые люди, творящие добро и красоту. Горький пишет в «Как я учился?»: «Мне казалось даже, что жизнь, окружающая меня, всё то суровое, грязное и жестокое, что ежедневно развёртывалось предо мною, всё это — не настоящее, ненужное; настоящее и нужное только в книгах, где всё более разумно, красиво и человечно. В книгах говорилось тоже о грубости, о глупости людей, об их страданиях, изображались злые и подлые, но рядом с ними были другие люди, каких я не видал, о которых даже не слышал, — люди честные, сильные духом, правдивые, всегда готовые хоть на смерть ради торжества правды, ради красивого подвига».

Бог церкви, по Горькому – это злой гностический демиург, создавший первый мир, и поэтому Горький этого Бога не признает, а Его церковь ненавидит, считая ее институцией, которая продлевает на земле царство лжи и грязи. Истинный Бог Горького – это добрый Творец второго мира, то есть Человек с большой буквы, лучшие люди, наделенные талантом, умом, жадностью до истины и до красоты, авторы прекрасных книг, поэм, романов, пьес. Они — предтечи того будущего совершенного гармоничного человечества или правильнее сказать, человекобожества, которое якобы будет создано после победы революционеров-социалистов.

Причем, это в Горьком не от ума, это уходит корнями в его ранние переживания. В «Детстве» он пишет, что мальчиком он думал, что есть два Бога – один дедушкин, злой и жестокий, наказующий и укоряющий, и другой бабушкин, добрый, жалеющий и страдающий, как сама бабушка страдала от жестоких побоев деда. Никаким атеистом Горький, конечно, не был, и всю свою жизнь сохранял манихейскую веру в двух богов – злого и доброго, живущего в природе и в обыденной жизни злого и в лучших людях, и в светлом будущем – доброго. И даже последние его слова: «Ух, а я сейчас так с Богом спорил!» — свидетельствуют об этом.

Странно, что этого, по сути, религиозного, хотя в особом, еретическом смысле писателя объявили реалистом и создателем главного метода советской литературы… Разве что принять во внимание, что реализм этот тоже специфический, социалистический, сам напоенный подземными родниками народной религиозно-утопической мысли… Как тут не вспомнить слова Михаила Агурского из статьи «Великий еретик (М. Горький как религиозный тип)»: «Не будучи ни марксистом, ни материалистом, Горький …. делал очень многое для укрепления советской власти, но вряд ли в глубине души считал большевиков чем-то большим, чем временными попутчиками».

Собственно, и вся советская цивилизация, которую Сергей Кара-Мурза характеризовал как цивилизацию российских крестьян, переехавших в города, была по-своему очень религиозной, причем, в духе нецерковного фольклорного «комического» по слову Элиаде христианства, превратившей в кумиры человека, труд, вождей партии. Поэтому она и увидела в Горьком своего писателя и пророка. Когда ее религиозный дух выветрился, когда потомки крестьян окончательно забыли заветы крестьянской общины и крестьянского квазиправославного космизма, тогда и влияние Горького как ересиарха исчезло. И он остался просто еще одним великим русским писателем, на которых так обильна великая русская литература.  Писателем, которого нужно читать и перечитывать, теперь уже без шор идеологии на глазах, чтобы лучше понять свой народ и его историю.

 

Кандидат философских наук, доцент Башкирского государственного университета (г. Уфа), исследователь евразийства и традиционализма, политический публицист

Похожие материалы

Допустить на трибуну людей, говорящих простые вещи, имеющие смысл, причем говорящих такие вещи...

Их может быть больше, чем евреев. Больше, чем негров. Чем русских. Чем арабов. Чем китайцев. Потому...

Так называемая сакрализация власти в ее русском варианте свидетельствует не о силе идеи власти или...