Если бы он родился в XVII или хотя бы XVIII веке, он бы стал одним из народных ересиархов, которых так много было на Руси, в гуще крестьянства и провинциальных городских мещан, особенно где-нибудь в Поволжье, на Урале или в Сибири.  И наряду с даниловцами, филипповцами, федосеевцами ходили бы по Руси «пешковцы», прятались по деревням от урядников и священников и вели бы с бородатыми мужиками и их женами при лучинах тайные разговоры об Алексее-пророке, человеке Божием, о Боге-«народушке бессмертном» и о Христе, который «во всем мире пролит и в каждой душе живет», а особливо в «бабском естестве». И писали бы чиновники в Святейший Синод доклады, описывая по донесениям своих шпионов «мерзкую секту пешковцев, кои, как говорят в народе, собираются на свои гнусные радения, сначала поют песни и плачут, а потом оскверняются свальным грехом» (подробности, естественно, в рассказе «Сторож», который Дмитрий Быков поименовал самым непристойным во всей русской литературе). А его дар писателя и поэта ушел бы на создание духовных стихов, псалмов, притч, и пели бы сектанты на своих ночных собраниях стихи об уже и буревестнике, и передавали бы друг другу рассказ о матери праведника и мученика Павла, в которого вселился сам Христос, так что и сама его мать стала «русской  Богородицей».

Но Алексей Максимович Пешков (который именовал себя Максимом Горьким) родился во второй половине XIX века, а расцвет его таланта и славы пришелся на начало ХХ века, когда русские книжники читали не Библию и «Голубиную книгу», а Прудона и Маркса, а русские бунтари и лихие люди создавали в подполье партии на манер западных политиков. И поэтому внешне он превратился в журналиста, писателя, общественного деятеля, друга социал-демократов и как таковой и воспринимался западными интеллектуалами и нашими «русскими европейцами». Но достаточно почитать его рассказы, романы, литературную критику, публицистику, чтоб понять: по сути, он все же был народным ересиархом, проповедовал веру в бессмертный народ и в человека как в нового Бога, который приходит на место старого, церковного и открывает новый эон истории человечества, царство свободы и разума. И на службу этой своей вере он поставил свой талант писателя и публициста – талант недюжинный, яркий даже для такой богатой дарованиями литературы, как русская, но совершенно им не ценимый вне связи с его религиозной проповедью. Только Владимир Ленин, столь же гениальный как политик, сколь и лишенный начисто чувства религиозно-мистического, мог увидеть в романе «Мать», пронизанном еретически-христианскими ассоциациями, просто «своевременную книгу». Конечно, не случайна связь Горького с «богостроителями» в среде большевиков, как и не случаен его интерес в конце жизни к космистским идеям о воскрешении людей и, уж безусловно, не случайны его злобные, отвратительные и во многом несправедливые нападки на Алексея Лосева: ересиарх-человекобожник и должен ненавидеть философа строгой церковности с тем же пылом, с каким этот ересиарх любит и идеализирует свой кумир – человеческий творящий и меняющий природу разум.

Горький – один из немногих наших великих писателей, вышедших из среды городских низов, безродного и безграмотного мещанства, маргинального сословия, оторвавшегося от крестьянской культуры, но не создавшего высокой, самобытной, свободной городской, подобной культуре вольных городов Запада. Есть у нас литераторы — дворяне и их очень много – от Пушкина до Льва и Алексея Толстых. Есть выходцы из крестьян – от Есенина и Клычкова до Абрамова и Распутина. Очень много интеллигентов, и имеются даже пролетарские писатели. Но русское мещанство в культуре выразило себя разве что в феномене городского романса.

Горький – русский мещанин, который ненавидел тот слой, из которого вышел. Его рассказы и повести пронизывает противопоставление двух миров. Первый мир – реальный, где живут грязные, подлые, низкие люди, почти животные, способные лишь жрать, совокупляться, а также врать, гадить всеми способами и оскорблять все высшее, не похожее на них. Это мир отца и сына Петуниных, кабатчика Вавилова, бедняков – посетителей его кабака из «Бывших людей», мир денщиков, солдат, офицеров, мастеровых, купцов, священников, мелких чиновников из «Детства» и «В людях». Второй мир – идеальный, открывшийся подростку Алеше через книги – мир, где живут красивые, умные, талантливые люди, творящие добро и красоту. Горький пишет в «Как я учился?»: «Мне казалось даже, что жизнь, окружающая меня, всё то суровое, грязное и жестокое, что ежедневно развёртывалось предо мною, всё это — не настоящее, ненужное; настоящее и нужное только в книгах, где всё более разумно, красиво и человечно. В книгах говорилось тоже о грубости, о глупости людей, об их страданиях, изображались злые и подлые, но рядом с ними были другие люди, каких я не видал, о которых даже не слышал, — люди честные, сильные духом, правдивые, всегда готовые хоть на смерть ради торжества правды, ради красивого подвига».

Бог церкви, по Горькому – это злой гностический демиург, создавший первый мир, и поэтому Горький этого Бога не признает, а Его церковь ненавидит, считая ее институцией, которая продлевает на земле царство лжи и грязи. Истинный Бог Горького – это добрый Творец второго мира, то есть Человек с большой буквы, лучшие люди, наделенные талантом, умом, жадностью до истины и до красоты, авторы прекрасных книг, поэм, романов, пьес. Они — предтечи того будущего совершенного гармоничного человечества или правильнее сказать, человекобожества, которое якобы будет создано после победы революционеров-социалистов.

Причем, это в Горьком не от ума, это уходит корнями в его ранние переживания. В «Детстве» он пишет, что мальчиком он думал, что есть два Бога – один дедушкин, злой и жестокий, наказующий и укоряющий, и другой бабушкин, добрый, жалеющий и страдающий, как сама бабушка страдала от жестоких побоев деда. Никаким атеистом Горький, конечно, не был, и всю свою жизнь сохранял манихейскую веру в двух богов – злого и доброго, живущего в природе и в обыденной жизни злого и в лучших людях, и в светлом будущем – доброго. И даже последние его слова: «Ух, а я сейчас так с Богом спорил!» — свидетельствуют об этом.

Странно, что этого, по сути, религиозного, хотя в особом, еретическом смысле писателя объявили реалистом и создателем главного метода советской литературы… Разве что принять во внимание, что реализм этот тоже специфический, социалистический, сам напоенный подземными родниками народной религиозно-утопической мысли… Как тут не вспомнить слова Михаила Агурского из статьи «Великий еретик (М. Горький как религиозный тип)»: «Не будучи ни марксистом, ни материалистом, Горький …. делал очень многое для укрепления советской власти, но вряд ли в глубине души считал большевиков чем-то большим, чем временными попутчиками».

Собственно, и вся советская цивилизация, которую Сергей Кара-Мурза характеризовал как цивилизацию российских крестьян, переехавших в города, была по-своему очень религиозной, причем, в духе нецерковного фольклорного «комического» по слову Элиаде христианства, превратившей в кумиры человека, труд, вождей партии. Поэтому она и увидела в Горьком своего писателя и пророка. Когда ее религиозный дух выветрился, когда потомки крестьян окончательно забыли заветы крестьянской общины и крестьянского квазиправославного космизма, тогда и влияние Горького как ересиарха исчезло. И он остался просто еще одним великим русским писателем, на которых так обильна великая русская литература.  Писателем, которого нужно читать и перечитывать, теперь уже без шор идеологии на глазах, чтобы лучше понять свой народ и его историю.

 

Кандидат философских наук, доцент Башкирского государственного университета (г. Уфа), исследователь евразийства и традиционализма, политический публицист

Похожие материалы

Русские и нерусские национализмы 90-х и нулевых тоже схлынут и забудутся, если нам удастся...

Глобализация, к сожалению, не миф и не идеологическая установка какого-то конкретного государства,...

Севастополю нужен человек, который, сохраняя и отстаивая свой город, соединит его с Россией не...