К спору Рустема Вахитова и Станислава Смагина

РI. Итак, спор сторонников национализма и приверженцев имперского подхода на нашем сайте возобновляется. Мы видим, что дискуссия о нации и империи закономерно вывела нас на вопрос об оптимальной политической форме для нашей страны. Националисты в настоящее время являются главными приверженцами демократической идеи в патриотической среде, напротив, их противники в большинстве своем, следуя заветам евразийцев, ориентируются на те или иные версии идеократического правления. Нам представляется, что оптимальным было бы сочетание идеократии и демократии – без первой не сохранить единство российской цивилизации, без второй невозможно обеспечить ее динамичное и сбалансированное развитие. Надеемся, что совместными усилиями нам удастся обнаружить оптимальный баланс.

***

Очередная дискуссия о нации и империи в русскоязычной Сети продолжается.

Поначалу казалось, что спор Станислава Смагина и Рустема Вахитова вызван чисто терминологическими недоразумениями и незначительными расхождениями по случайным поводам. Но по мере вступления в дискуссию новых участников и разгорания споров в социальных сетях выясняется, что расхождения действительно существенны, причем Станислав Смагин занимает относительно умеренную позицию в лагере условных «националистов». На сцену уже вышли деятели куда более радикальные, оправдав самые тревожные ожидания автора этих строк.

К примеру, последняя статья Дмитрия Юрьева на РI вызывает у меня крайне негативную реакцию буквально по всем ее пунктам. Ни в политическом, ни в моральном смысле примеры этнократий вроде Израиля или Хорватии, Эстонии или Латвии не могут быть признаны позитивными образцами ни для одной страны в мире, а для России тем более. Однако как крайняя позиция Дмитрия Юрьева, так и более умеренная позиция Смагина в его очередном ответе все-таки позволяют увидеть, в чем корни данного спора.

Отчасти они, безусловно, кроются в терминологической путанице. Прозвучавший в моей предыдущей статье призыв начинать разговор с опорой не на Владимира Малахова или Валерия Тишкова, а на поименно перечисленный мною десяток классиков теорий национализма и империй последнего полувека так и растворился в воздухе.

То, что в дискуссии с тех пор не прозвучало ни одной ссылки на классиков данной проблематики, поистине печально. Без обращения к ним (а достаточно было вспомнить хотя бы Эли Кедури, чтобы дискуссия приняла совершенно иной градус) и к современному состоянию научного определения этноса, народа, нации и империи невозможна дискуссия, поскольку собеседники мгновенно начинают употреблять эти термины по-разному и часто беспорядочно.

Однако, безусловно, существуют и более глубокие, содержательные причины, породившие данную дискуссию. Как бы подтверждая опасения Вахитова и других противников националистического дискурса о склонности любого националиста к расчленению государства, Станислав Смагин опубликовал, позволю себе сказать, абсолютно безответственные рассуждения на тему возможного отпадения Татарстана от России. Причем не целиком, а «по районам».

Неужели сценарий развала Советского Союза, когда местные националисты-этнократы во всех республиках от Прибалтики до Средней Азии добились независимости именно по административным границам, а не «по районам» (как предлагал, между прочим, даже заядлый либерал Гавриил Попов), ничему не научили моего уважаемого оппонента? Я уже упоминал о том, что тогда националистическому соблазну поддались даже такие честные и искренние писатели, как Солженицын и Распутин; но неужели теперь не очевидно, к чему привела такая позиция, неужели не ясны причины, по которым республики отпали от Москвы в советских административных, а не в реальных этнических границах?

В 1991 году тоже было немало рассуждений о том, что в условиях мирового рынка, проблем с сырьем и транзитом все отделившиеся республики «сами приползут обратно». Не приползли. Даже самое ужасное положение экономики никогда не вынудит ни одного националиста – хоть украинского, хоть латышского, хоть татарского, хоть казахского – начать двигаться в сторону интеграции с Россией. Политическая, националистическая ненависть сильнее любых экономических соображений. Она предпочитает оставить свою страну десятилетиями лежать в руинах, лишь бы это было сделано назло соседу. Это проверено и доказано не только постсоветским, но и постюгославским, ближневосточным, восточноафриканским опытом.

По этой причине никаких сценариев с «отделениями» нельзя и мыслить. Поддерживая прежний лозунг самого Смагина «Казань пишем, Донецк в уме», я хотел бы переформулировать его так: «О нации и империи пишем, а Одессу, Киев, Ригу и Астану держим в уме».

В связи с этим следует разрешить еще одно недоразумение. Станислав Смагин почему-то считает, что «этнократия на основе политической нации – это яичница из курицы». Однако из контекста полемики вполне ясно, что речь идет о крайне негативном явлении – подобном тому, что имело место в ряде республик РФ, равно как и в странах Прибалтики, на Украине, в Казахстане, Израиле, в ряде стран Восточной Европы, когда полноценные гражданские и политические права фактически имеют лишь представители титульного этноса (включая перекрасившихся под них отщепенцев иного этнического происхождения – здесь важнейшим критерием обычно является язык, реже религия).

Убежден, что ни один адекватный общественный деятель, включая наших оппонентов, построения этнократии такого рода в России не хочет, в чем неоднократно клялся и Станислав Смагин. Это неприемлемо ни в прагматическом, ни тем более в моральном плане.

Но тогда откуда происходит такое непонимание простого термина? Рустем Вахитов уже отмечал, что политический национализм всегда предполагает абсурдный лозунг «каждой нации – свое государство». Поскольку большинство государств мира, включая подавляющую часть неевропейских и некоторую часть европейских (Великобритания, Швейцария, Бельгия, Австрия и т.д.) абсолютно не соответствуют данному критерию, то еще более нелепыми выглядят попытки сначала умозрительно сконструировать некие якобы готовые «нации» внутри пространства СССР – России, а затем потребовать для них отделения в слабые и жалкие «независимые» государства (чем и начали заниматься у нас при Ленине).

Стоит ли говорить лишний раз, что почти всегда и везде границы проживания этносов не совпадают с границами государств, что сказывается и на идентичности разделенных народов? Поэтому возникает вопрос о смысле совместного проживания их представителей в одном государстве. В случае с Швейцарией или Бельгией, Колумбией или Эквадором данный смысл обусловлен исключительно «привычкой» и не имеет никакого внутреннего рационального обоснования (правда, имеет внешнее обоснование, обычно заключающееся в интересах Вашингтона или Лондона по проведению именно таких границ, но это уже иной вопрос).

В случае с Россией, однако, это не так. Вся полемика вращается вокруг вопроса о том, что же, в отсутствие монархии или коммунистической партии должно заставлять этносы нашей страны жить вместе добровольно, а не в порядке голого насилия? Евразийцы давно дали ответ на этот вопрос – ответ, нисколько не исключающий центральной роли русской истории, языка и культуры, но в то же время более широкий, чем апелляция только к ним. Этот ответ проще всего сформулировать так: «География и этнография как судьба». Странно, что некоторые «националисты» не желают слышать этот евразийский ответ и в результате не могут объяснить народам нашей страны, чем же их идеал «русского национального государства» принципиально лучше прямого подчинения западным или исламским державам.

В связи с этим крайне опасной представляется и сама формулировка о «народах, имеющих / не имеющих своей государственности». Прежде всего, она некорректна. Государства управляются элитами, и даже если на бумаге Франция почему-то считается национальным государством французов (в которые скопом записаны на бумаге и коренные народы Франции, которые этого совершенно не хотят даже и сегодня), легко убедиться в том, что возможности коренных французов в массе своей хоть как-то влиять на курс парижского руководства сведены почти к нулю.

Сказанное вдвойне верно применительно к малым лимитрофным государствам, где «государственность» фактически служит лишь ширмой для западных держав, ни в коей мере не «принадлежа» населению данных буферных образований. Если же мы начнем разбираться, какие народы Российской Федерации и бывшего СССР якобы «имеют свою государственность», то очень скоро выяснится невозможность ответить на данный вопрос не только для гагаузов, каракалпаков или курдов, но и для более крупных этносов.

К примеру, миллионы таджиков и узбеков составляют почти половину населения Афганистана, и влияние на власть там они имеют большее, чем в своих «титульных» республиках. Три четверти азербайджанцев живет в Иране, его верховный руководитель аятолла Хаменеи также является азербайджанцем (в то время как семейство Алиевых имеет курдские корни) – и какое же государство тогда считать «своим» для этого этноса?

Наконец, своей государственности вне РФ совершенно точно не имеют цыгане – но я еще не встречал националиста, который был бы готов радостно заключить их в объятия и предложить реальную программу решения проблем цыган. Между прочим, в отличие от «русских националистов», правительство РФ как раз озаботилось этим и приняло специальную программу по развитию и интеграции, как сказано в документе, «цыганского этноса». С другой стороны, немцы всегда имели и имеют несколько своих государств за пределами России, но российские немцы как особый субэтнос уже пользуется в Российской Федерации своими правами на этническую автономию: культурную, как в Крыму, или территориальную, как в Немецком национальном районе Алтайского края и Азовском Немецком национальном районе Омской области, само существование которых вряд ли вписывается в логику Смагина.

Last but not least, трудным вопросом для «русских националистов» остается еврейский. Автор этих строк, тесно сотрудничающий с евреями-антисионистами, убежден в возможности и необходимости полноценного присутствия еврейской диаспоры в России как родине едва ли не половины ашкеназов (благо и правовой фундамент в виде Еврейской АО уже имеется) одновременно с демонтажом уродливой этнократии в лице  сионистского государства. Как известно, сионизм и антисемитизм – родные братья, почти всегда идущие рука об руку, и очевидные сионистские симпатии некоторых «русских националистов» говорят сами за себя.

Итак, нигде и никогда невозможно всерьез говорить о том, что какой-то народ «имеет свою государственность». В самой фразе уже слышен отзвук руссоистской идеи нации-суверена. На деле всегда именно государства строятся сверху и имеют в своем составе разные народы. Государство всегда создается вокруг той или иной идеи – либо на основе личной или династической преданности его руководителям, либо на основе религии или квазирелигии (идеологической системы). Если государство утрачивает данный смысл своего существования и становится лишь «привычкой», то его ждет либо распад (как Австро-Венгрию), либо – в стабильной внешней обстановке – медленное угасание и (как в современной Европе) заселение волнами мигрантов.

Нам остается в заключение ответить еще на два спорных вопроса из последней статьи Станислава Смагина.

Первый из них касается наличия якобы всего лишь двух подходов к государственному строительству. «Условно назовем их унификационно-общегражданским (жители всех регионов и территорий страны одинаково себя ведут дома и в гостях) и сегрегационно-традиционалистским (дома себя ведешь, как хочешь, но в чужой монастырь со своим уставом не лезешь)», – пишет Смагин.

Решительно невозможно понять, почему подхода только два?

Их намного больше. Унификация может быть полной и частичной; она может происходить на основе усредненного набора ценностей и символов разных этносов или на основе агрессивного, вплоть до геноцида и этноцида, навязывания символики и языка господствующей этнократии.

Сегрегация на равноправной основе может быть этнической, а может быть религиозной или смешанной (Индия, Ливан, до недавних пор – российский Дагестан). Сегрегация на неравноправной основе может доходить до степени апартеида (американский Юг до 1960-х годов, ЮАР до 1990 года, современная Прибалтика и Израиль), а может, напротив, воплощаться в жизнь как гармоничная имперская система сословий и корпораций (этносословий, по Вахитову). Наконец, понимание «своего дома» и «чужого монастыря» может быть территориальным, а может быть и экстерриториальным, что и предлагали очень многие (от австрийских социал-демократов до русских евразийцев) в формате приписывания человека к этнокультурной автономной общности на любой территории в пределах данной империи, без разграничения на атомарные республики или провинции.

Отсюда понятно, что в России следует сочетать сценарий предоставления широких этнокультурных автономий всем народам, языкам и конфессиям, получающим при этом различный правовой статус и различную степень представительства при власти (очевидно, к примеру, что представительство малых народов Севера будет ниже, чем у народов Кавказа, а роль корпораций русских старообрядцев, русских католиков или русских баптистов будет несравнима с доминирующей ролью русской православной квазисословной корпорации).

Чем более сложными и пестрыми будут наша страна и наше общество, с многообразием правовых статусов и для отдельных народов, и для отдельных конфессий, и для отдельных территорий, тем более успешным будет развитие всей нашей многоликой державы. Это позволит, между прочим, в будущем реально интегрировать в Россию хотя бы часть бывших советских республик и других стран, если те этого пожелают.

Я уже ссылался на пример современной КНР, административно-территориальное деление которой близко к совершенству и может служить моделью для подражания. Но для любителей ссылаться на западные примеры приведу пример самой сильной и развитой европейской державы, состоящей из четырех основных частей-квазигосударств (Англия с формирующейся уже корнуолльской автономией, Шотландия, Уэльс, Северная Ирландия), трех особых коронных владений в Европе (Гернси, внутри которого вложены еще две автономии, Джерси и Мэн) и пары десятков территорий с особым статусом за морями, причем в каждой из этих частей сейчас имеется своя система законодательства, свои парламенты и правительства, своя политика в области исторической памяти, свои центральные банки с собственной эмиссией особой разновидности валюты. Пример образцовой державы, у которой даже в названии не фигурирует ничего «национального», а лишь географические понятия, где английский язык является доминирующим по факту, а не в силу каких-либо «конституций». Пример великой державы, отдельные части которой объединяются де-юре общей короной Соединенного Королевства, а де-факто еще и общим языковым и культурным пространством, которому, однако, до реального единства очень далеко – однако памятники героям антианглийской борьбы в Шотландии и Ирландии, равно как и их антиподам в Англии никого не смущают, как почему-то смущает Станислава Смагина различное восприятие кавказских войн у русских и у чеченцев.

Если бы мы применяли форматы сочетания различных правовых пространств вплоть до личной унии так же умело, как британцы, может, мы бы уже и собрали заново рассыпавшуюся после падения российской короны в 1917 году Внутреннюю Евразию?

Это легко решает и вопрос об общем названии. Станислав Смагин пишет: «Если одна часть предполагаемой нации воспринимает употребление по отношению к ней имени другой части как издевательство и оскорбление, ничего путного из строительства этой нации не выйдет. Может, конечно, выйти предельно сегрегированное государство вроде сегодняшней Боснии, но мы, кажется, не к этому стремимся».

Однако вспомним, что сегрегация по этноконфессиональным группам в Боснии и Герцеговине (или еще более показательно в Ливане) позволила остановить там гражданские войны. Это неплохой вариант, хотя судьбы России исторически сложились иначе. Несомненно, что всё население России как исторически ужившийся вместе народ как-то надо называть. К примеру, шотландцы воспринимают как оскорбление наименование их англичанами, однако для них всех существует общее название «британцы».

Как же обстоит дело с этим в России?

Напомню, что вплоть до XVII века самоназвание «русские люди» не было главным и общепринятым, чаще говорили о православных людях, царских людях, московских людях. В XVIII веке абсолютно преобладал термин «россияне» (у Ломоносова речь даже шла о «российском языке»), что позволяло включать сюда всё население Империи. Романтическая мода на славянскую древность привела к тому, что при Александре I постепенно слово «русские» вытесняет «россиян» на задний план, причем «русские» понимались тогда именно в собирательном смысле для всех народов Империи.

Именно так трактовал это слово Николай I; так понималось оно еще в 1860-е годы, судя по исследованиям историка Андрея Иванова. Во второй половине XIX – начале XX века, однако, происходит очередное изменение в словоупотреблении: слово «русский» к 1890-м годам начинают применять почти исключительно к собственно русскому этносу, противопоставляя его остальным «россиянам». После 1917 года то, что во времена Карамзина и Уварова называлось «русскими», начинают называть «советским народом» в СССР или «евразийским народом» в эмигрантских проектах.

Таким образом, если понимать слово «русский» так, как его понимал император Николай Павлович в приведенной Смагиным цитате, то никаких разногласий у нас нет. Однако наш уважаемый оппонент явно понимает его иначе и раздражается при одном упоминании о том, что киргизы, узбеки и таджики тоже являются частью данного народа (что не противоречит наличию определенных проблем со степенью их интегрированности, которые, впрочем, уже успешно решаются). Именно поэтому современные евразийцы и поддерживают дарование русскому этносу ясно закрепленного правового статуса в России наряду с другими этносами, поддерживают устранение диспропорций, от которых сейчас страдают именно русские.

В этом деле, как и в вопросе об упразднении атрибутов политической государственности этнократий внутри и вне РФ, как и в вопросе ясного утверждения центральной исторической роли русского языка и культуры в нашей стране, в вопросе поддержки русского этноса за рубежом между нами и умеренными националистами нет разногласий.

Однако при этом кардинально различается вся дальнейшая программа действий и представление о конечном идеале. Станислав Смагин мечтает о радикальной, неизбежно кровавой ломке всего существующего уклада жизни в России, мечтает о том, что «русский национализм, создав русскую политическую нацию и соответствующим образом переформатировав государство, сохранит им [другим этносам. – М.М.] жизнь, свободу, безопасность, гражданские права и социально-экономические возможности, пусть и без нынешних привилегий».

Если такое говорит один из умеренных «националистов», то каковы же крайние?

Волосы встают дыбом от ужаса, если представить такое. Упоминание о «создании русской политической нации» заставляет ожить призраки Робеспьера и «адских колонн» якобинцев, не говоря уже о Петлюре и Бандере. Такого будущего русскому народу не надо. Такого будущего у него и не будет. Россия – самобытная цивилизация, не нуждающаяся в подверстывании под космополитический либеральный пакет «гражданских прав и свобод», в котором нет абсолютно ничего национального, как нет ничего этнического самобытного во Французской республике, построенной, как ехидно отмечал Шарль Моррас, по лекалам швейцарского теоретика народного суверенитета Руссо и порвавшей с действительными французскими традициями.

А раз так, раз Россию спасет максимальная юридическая пестрота и культурного многообразие, то объединяющий фактор для нее оказывается по преимуществу политическим. Политическое единство империи, состоящей из разнородных этносов и территорий, способен обеспечить только сильный суверен, каковым раньше были монархи, а потом Коммунистическая партия. Поскольку, в отличие от времен Руссо и Робеспьера, в то, что стомиллионная гидра способна хоть что-то сама определять или выбирать, в наши дни верить решительно немыслимо, то со всей резкостью встает вопрос о том, кто же является или должен являться политическим сувереном в России. Ясно, что этот суверен должен править в интересах блага своих подданных, но его власть не может быть производной от их желаний.

Я напомню слова Егора Холмогорова десятилетней давности, когда он еще не поддался на соблазны профессиональных «националистов»: «Монархия, как писал Флоренский, создается сверху вниз, а не снизу вверх. Грубо говоря, если выстраивать некую триаду: Бог – царь – народ, то царь является не столько представителем народа перед Богом, сколько представителем Бога перед народом… Нормативная позиция православного монархизма состоит в том, что монархия – это строй государственного правления, который основан на сакральных началах. Вот эта подмена сакрального на нравственное, она на самом деле характерна для всей той странной ситуации, в которой находится такой идеологический феномен, как консерватизм… Но теперь мы можем сказать: “Так хочет Бог” и грубо говоря, нам уже не может ничего возразить представитель противоположной стороны».

Для ответа на вопрос о суверене и его характере в России (Евразии) XXI века следует вернуться к классикам и перевести русло дискуссии о нации и империи из плоскости этнического многообразия в плоскость политического единства и теории суверенитета. Открытое обсуждение данной проблематики, как представляется, будет весьма конструктивным и поспособствует прояснению позиций, немало запутанных за время споров об этнических аспектах.

Историк, кандидат исторических наук, доцент Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского

Похожие материалы

Заняв пост премьера, Примаков попытался встать над линией внутриэлитных споров и затянувшихся...

Именно Февральская революция нанесла сокрушительный удар по босфоро-дарданелльским надеждам, ведь в...

Только глубокая и качественная эволюционная модернизация предполагает уход России от скатывания в...