«Цифровая экономика» — популярное словосочетание последнего времени в публичном дискурсе, властном и экспертном. Как раньше постоянно говорили об «инновациях» и «нано-технологиях», последние полтора года бюрократический язык испытывает любовь к брендам «цифровой экономики» и «искусственного интеллекта».

Привычка брендировать свою деятельность, в принципе, свойственна отечественной бюрократии. Тут можно вспомнить и «суверенную демократию», и «скрепы», и «образ будущего» — известные «мемы», связанные с разными составами Администрации президента. Причем если «суверенная демократия» худо-бедно сочеталась с «инновациями», «скрепы» входили в явное противоречие с «нано-технологиями», то прогрессистский «образ будущего» уже вполне соответствует разговорам о «цифровой экономике», «искусственном интеллекте», «роботизации», «блокчейнах» и других явлениях наступающего на мир «светлого будущего».

Некоторые явления отечественного прогрессизма, вроде бы соответствуя его логике и во многом совпадая с ним в языке, в действительности выходят за его пределы и могут восприниматься как «свои» и «дремучим охранительством». Видимо, по той причине, что эти явления вообще не подпадают ни под какие клише и узкие рамки идейно-идеологических платформ.

Остановлюсь в данном случае на одном таком явлении – деятельности в области энергетики лидера «русской весны» в Севастополе Алексея Чалого (кстати, особость в этом смысле его фигуры вполне понимается и действующим «идеологическим блоком», иначе вряд ли бы символические ресурсы «русской весны» были столь явно задействованы на финише президентской избирательной компании).

Алексей Чалый – сторонник цифровой экономики, искусственного интеллекта и других проявлений технологического прогресса. По поводу «искусственного интеллекта» он довольно ясно выразился в прошлогоднем интервью нашему проекту – без скорейшего перехода на новейшие технологии нашу страну просто «съедят». А о том, что такое для него «цифровая экономика», Чалый недавно рассказывал в лекции в бизнес-школе Сколково. Речь шла об опыте внедрения и использования цифровой экономики в компании, которую Чалый возглавлял до 2014 года – «Тавриды-электрик».

«Таврида» — инновационная компания, которая ориентирована не просто на постоянную разработку инновационных продуктов, но и на коммерчески успешное их внедрение в существующий рынок (последнее, как мы уже писали с Василием Ванчуговым, – главная проблема для инновационного производства). «Цифровая экономика» существует в «Тавриде» уже около 15 лет, с первой половины 2000-х годов. В цифровой среде, созданной частично «самопально», частично доработанной в самой компании и структурированной иерархически, отражается всё содержание компании – классификатор продуктов в процессе разработки, любая маленькая деталь на любом предприятии, а также технологии, финансы, функциональные подразделения, структура управления. За каждым блоком, разделом цифровой сети следит своего рода надсмотрщик – то есть функциональный менеджер. В итоге, компания существует и развивается полностью в цифровой среде, однако речь не идет об «искусственном интеллекте» — управление всеми процессами осуществляется людьми, выстроенными в иерархическую систему связей.

Тем самым, для Чалого цифровая экономика – это инструмент и модель управления бизнесом, способ его эффективной, то есть приносящей прибыль, организации.

Насколько это совпадает с бюрократическим представлением о «цифровой экономике»? Скажем, в указе, подписанном Владимиром Путиным после инаугурации 7 мая 2018 года, «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года» «цифровая экономика» перечисляется в списке «национальных проектов» между культурой и наукой – наряду с демографией, здравоохранением, образованием, экологией, городской средой, автомобильными дорогами и др.

При этом одна из главных задач «внедрения цифровых технологий и платформенных решений» — «преобразование приоритетных отраслей экономики и социальной сферы, включая здравоохранение, образование, промышленность, сельское хозяйство, строительство, городское хозяйство, транспортную и энергетическую инфраструктуру, финансовые услуги». Отдельно и подробно говорится о необходимости перехода на преимущественно отечественное программное обеспечение в целях «информационной безопасности».

Другая задача связана с внедрением «цифровых технологий и платформенных решений в сферах государственного управления и оказания государственных услуг».

Последний пункт фигурировал в качестве основного в предварительной программе «Цифровая экономика», представленной в апреле 2017 года министром связи и массовых коммуникаций Николаем Никифоровым – тогда предлагалось «начать реализацию программы «Цифровая экономика» с таких социально значимых сфер, как здравоохранение, государственное управление и «умный город»».

В ноябре 2017 года было заявлено, что «для создания условий построения цифровой экономики», в первую очередь, будут заниматься «нормативной базой» «для исполнения искусственным интеллектом административных процедур и смарт-контрактов». В правительственной же программе «Цифровая экономика Российской Федерации», утвержденной в июле 2017 года, упор делается на появлении «условий для развития общества знаний в Российской Федерации, повышении благосостояния и качества жизни граждан нашей страны путем повышения доступности и качества товаров и услуг, произведенных в цифровой экономике с использованием современных цифровых технологий, повышении степени информированности и цифровой грамотности, улучшении доступности и качества государственных услуг для граждан, а также безопасности как внутри страны, так и за ее пределами».

И опять речь идет о том, что «основные инфраструктурные элементы цифровой экономики» — это «информационная инфраструктура и информационная безопасность», для функционирования которых, причем, требуется создать дополнительные контролирующие инстанции.

В итоге, получается, что «цифровая экономика» вкупе с «искусственным бюрократическим интеллектом» — это такая новая и всеобъемлющая, прогрессорская по языку и бюрократическая по исполнению «панацея» решения традиционного для России набора проблем (начиная от бездорожья и некачественной медицины, заканчивая волокитой и коррупцией органов власти). Решения, в котором «образ будущего» не то чтобы тонет, но заметным образом бюрократизируется. Это вполне может быть шагом и в правильном направлении.

В контексте данного материала важно отметить, что этот инструмент воспринимается властью как преимущественно бюрократический, а не как некая «бизнес-модель», для успешного функционирования которой в стране всё, что может сделать государство – это создать внешние условия и самоустраниться. То есть поступить в соответствии с логикой консервативной (в американском смысле) модели «маленького государства».

 

***

Однако здесь стоит остановиться на одной области, где, как представляется, возможен – хотя, признаемся честно, и маловероятен – прорыв за пределы бюрократической логики и создание работающей на бизнес-принципах модели «цифровой экономики». Речь идет об одной из составляющих ЭнерджиНет, проекта Национальной технологической инициативы, связанного с внедрением «умных сетей» в энергетику страны. За это направление в ЭнерджиНет отвечает, как известно, Алексей Чалый, который неоднократно в 2016 – 2017 годах на различных площадках рассказывал о стоящих перед ним задачах.

По его словам, уровень износа инфраструктуры энергетической сети в России составляет 73 %. Однако дело не только в стремительном устаревании сетей, но и в том, что сами принципы функционирования энергетических систем достались нам в наследство от Советского Союза. Советская империя как будто не совсем канула в лету, просто на советскую систему командно-бюрократического распределения электроэнергии, когда цена не была привязана к себестоимости, а, значит, к экономической эффективности, были наложены акционерные формы, принципы частной собственности и прибыли. В результате, на данный момент субъекты энергетического бизнеса, стремящиеся, как и любой бизнес, зарабатывать деньги, не несут ответственности ни за надежность, ни за качество.

Поэтому главное сегодня – задать систему координат, то есть полностью описать все потребительские свойства электроэнергии – качество, надежность, доступность – с точки зрения денег и разработать для этого соответствующую нормативную базу. Удобнее всего, по мысли Алексея Чалого, это сделать в рамках бизнес-модели одной ячейки – районной электрической сети (РЭС), опыт которой после успешной апробации будет возможно масштабировать на все 2000 ячеек, то есть на энергетику всей страны.

На самом деле, Чалый говорит о модели, которой нет не только в государственных компаниях, но и, по сути, в современном частном бизнесе России, но которая уже во многом реализована в «Тавриде», хотя последняя – и не сетевая компания. В лекции в бизнес-школе «Сколково», о которой шла речь выше, Алексей Чалый упоминал, среди прочего, и о том, что опыт, приобретенный им в результате многолетнего руководства «Тавридой», а также системы, разработанные под его руководством в этой компании, многие управленческие решения оказываются подходящими, то есть «работающими», для создания РЭС в рамках ЭнерджиНет.

Впрочем, представляется, что «тавридовский» опыт Чалого важен не только как опыт практической имплементации модели цифровой экономики в российской энергетической отрасли, но и – что, вероятно, даже важнее – как целостный взгляд на то, как должно быть организовано управление бизнесом. Этот взгляд был сформулирован им ещё в философской работе 1998 года, посвященной формализации бизнес-процессов. Уже тогда Алексей Чалый утверждал, что в бизнесе лучше недобюрократизировать – иногда даже в ущерб эффективности – чем «нарисовать правила на вырост», что описание должно догонять жизнь, а не опережать её, что внутри жестко заданных рамок системы людям должно быть предоставлено широкое пространство для деятельности, то есть творческая свобода.

В этом состоит коренное отличие правильной организации бизнес-процесса от процессов внутри бюрократической системы.

Любопытно, что для многолетнего владельца «Тавриды» такая трактовка управления бизнесом основывается, похоже, в том числе и на идеалистических мотивах – Чалый убежден, что бюрократизация вредна потому, что исчезает вера людей «в слово». Вслед за исчезновением веры в «слово» исчезает доверие системе, внутри которой очень сложно обнаружить правдивую информацию, отделить «зерна от плевел», и в результате — когда появляется что-то, что имеет подлинный смысл – система уже просто не способна это воспринять. Кстати, видимо, именно по этой причине Чалый с таким упорством говорит только об одной ячейке для апробации «бизнес-модели» — ведь, по сути, только на локальном уровне можно успешно избегать бюрократизации управленческих процессов.

В целом такой подход, помноженный на то, что в недавней статье с Борисом Межуевым мы назвали «советским модерным инженерным менталитетом», задает во многом уникальную интеллектуальную рамку для деятельности направления «ЭнерджиНет», связанного с «умными сетями».

Однако эта уникальность, кажется, не столько дает шанс на создание «цифровой экономики» хотя бы в российской энергетике, сколько делает предельно уязвимой попытку разработать и внедрить принципы реальной цифровой модели на самом низовом уровне даже в сетевой кампании, которая в силу своей сетевой структуры всё же лишена абсолютной бюрократизации. Сам Чалый признает, что практическая реализация бизнес-модели несет в себе политически-организационные риски и на местном уровне – любая, даже самая маленькая РЭС зависит от местной власти утверждением тарифов. И нет никакой гарантии, что он и его «энергетическая команда» не столкнутся с подобными рисками при реализации пилотного проекта в Севастополе, где, как известно, существует перманентный конфликт «чаловского большинства» в Законодательном собрании и исполнительной власти города.

И всё же, как представляется, самое уязвимое место в деятельности по созданию «бизнес-модели» РЭС – в моменте масштабирования с локального на общефедеральный уровень. Ведь повсюду примерно с равной плотностью господствуют «эффективные менеджеры», хоть в частном бизнесе, хоть в региональной власти, довольные тарифами, утвержденными по обоснованиям затрат, и в большей или меньшей степени равнодушные к проблемам эффективности, надежности и качества электроэнергии.

Кроме того, российская бюрократия, независимо от того, прогрессистский язык она использует или «дремуче-охранительный», славится своей способностью выхолащивать любые идеи. Что, собственно, уже и происходит – пока севастопольский бизнесмен разрабатывает бизнес-модель одной ячейки, руководство «Россетей», собственник 1700 ячеек, радостно рапортует о своей готовности к «цифровой экономике» и «искусственному интеллекту» — то есть к поголовной «цифровизации сетей» к 2030 году – и озвучивает необходимый для этого бюджет.

Так или иначе масштабирование созданной бизнес-модели потребует серьезной политической воли на самых верхах власти, и нет никакой гарантии, что модерно-позитивистские принципы отношения к окружающему миру, в том числе принципы организации бизнеса реального, пусть и цифрового сектора экономики, пробьют брешь в сложившемся сегодня в хозяйстве страны социалистически-капиталистическом симбиозе. Симбиозе, отягощенном феодально-рентным и вместе с тем постмодерным сознанием современной элиты.

Кандидат исторических наук. Преподаватель МГУ им. М.В. Ломоносова. Главный редактор сайта Русская Idea

Похожие материалы

Когда новогодние каникулы проходят, мы как раз начинаем думать, как избавиться от елки. Суровые...

Светлая Вам память, Анатолий Иванович! Вы были честным и идейным человеком, советским патриотом и...

В обществе возникает волнение, некоторые осмеливаются задавать вопросы. И в этом смысле понятно...