В этом году исполняется 100 лет с момента окончания гражданской войны, которое многими историками датируется ноябрем 1920 года, когда из Крыма и Севастополя эвакуировались войска Петра Врангеля. В годы гражданской войны страна была разделена на «красных» и «белых». В военном противостоянии победили «красные», еще до их окончательный победы в их среде сформировался своего рода «красный патриотизм» — одним из ярких образцов которого стал, скажем, генерал Алексей Брусилов. Был свой патриотизм и у «белых». И если проигравшая сторона в значительной своей части уехала в эмиграцию, то за пределами спора о путях развития страны, в области не военной, а культурной, однозначной победы «красных» не произошло, а в советский культурный пантеон в той или иной форме были включены и люди, известные своим «белым патриотизмом».

Феномен «белого патриотизма» интересен и нуждается в подробном описании, в этом материале делается попытка рассмотреть это явление на примере известного писателя Аркадия Аверченко, который в годы гражданской войны прославился резкими антибольшевистскими памфлетами, а в 1919 – 1920-х годах, живя в своем родном городе Севастополе, сотрудничал в антибольшевистской борьбе с правительством Врангеля.

На антибольшевистские памфлеты Аверченко в 1921 году среагировал Владимир Ленин, назвав его сборник «Дюжина ножей в спину революции» «талантливой книжкой»; в 1920-е годы произведения Аверченко активно издавались в Советском Союзе. В годы «брежневского застоя» по его дореволюционной творческой деятельности было снято два телеспектакля: вероятно, такое обращение к литературным образцам «белого патриотизма» вписывалось в частичную реабилитацию «белых» в позднесоветское время (можно вспомнить, например, фильмы «Адъютант его превосходительства, «Бег»). Эта реабилитация явно затронула далеко не всех культурных героев «белого лагеря»: скажем, не коснулась она Владислава Ходасевича, Михаила Арцыбашева, Александра Амфитеатрова, но вот Аверченко по каким-то причинам стал частью и советского культурного пространства.

27 марта 2020 года исполняется 140 лет со дня его рождения, и это хороший повод поговорить об этом человеке.

***

Сегодня Аверченко как писатель хорошо известен. О феномене «сатириконцев», созданном талантом Аверченко в двух журналах, редактором которых он был – «Сатирикон» и «Новый Сатирикон», написано немало работ, как научных, так и публицистических, защищен целый ряд диссертаций, а за последние 20 лет вышло два собрания сочинений самого Аверченко, вначале 6-томное, потом – 13-томное.

Но хочется поговорить об Аверченко как о писателе-севастопольце.

На первый взгляд, оснований для такого разговора не так уж много, и во всяком случае они не столь очевидны, как в отношении других русских писателей первого ряда – участника первой севастопольской обороны Льва Толстого с его «Севастопольскими рассказами»; неоднократно жившей в Севастополе и посвятившей этому городу поэму «У синего моря» Анны Ахматовой; Александра Куприна, несколько лет обитавшего в Балаклаве и запечатлевшего свой опыт в «Листригонах», или Александра Грина, который сидел два года за революционную деятельность именно в севастопольской тюрьме и начал здесь свой путь писателя.

Подобной литературной связки с Севастополем в биографии Аверченко нет. Да, он родился в Севастополе, но уехал из родного города в 16 лет (первоначально в Харьков) и стал известен как «король смеха» в Петербурге, в кругах столичной богемы периода расцвета «серебряного века». «А любил ли вообще Аркадий Аверченко Севастополь?» — задается вопросом севастопольский биограф писателя Виктория Миленко (автор книги об Аверченко в серии «ЖЗЛ»), и ей явно хочется дать положительный ответ.

Но, признаемся, оснований для такого ответа не так уж много. Насколько известно, писатель ни разу за свою трудовую биографию не приезжал в Севастополь – ни когда он был бедным безвестным конторщиков в Харькове, ни когда стал состоятельным и овеянным славой редактором столичного журнала и автором книг с миллионными тиражами. Аверченко не был в Севастополе, пока его не загнала туда в 1919 году гражданская война, о чем он откровенно пишет в 1921 году в «Приятельском письме Ленину»: бежал Аверченко «из Киева в Харьков, из Харькова в Ростов, потом Екатеринодар, Новороссийск, Севастополь, Мелитополь, опять… Севастополь».

В редакции «Сатирикона»

Когда Аверченко в 1910 году решил – в лучших традициях культурной богемы – купить дом в Крыму, то пытался сделать это в Ялте, а затем – в Одессе. Обе попытки были безуспешными[1], но это не привело его в Севастополь. В 1912 году Аверченко в ходе турне с другими «сатириконцами» по югу России посетил Одессу, Кишинев, Киев, Ростов-на-Дону, Харьков, – но и тут он не заехал в родной город. Нет сведений о финансовой поддержке Аверченко его большой семьи, оставшейся в Севастополе – матери и шести сестер, хотя они, как ясно из работ В. Миленко, жили весьма скудно, пока единственный сын и брат снимал шикарную квартиру в центре Петербурга, кутил по столичным ресторанам и ездил по заграницам.

В. Миленко и А. Хлебина в книге «Беженские и эмигрантские годы Аркадия Аверченко» предполагают, что Аверченко скучал по родному городу и поэтому «поддерживал литераторов, так или иначе связанных с Севастополем»[2]. Описания Севастополя эпизодически мелькают в рассказах писателя о детях и детстве, однако он предстает у Аверченко как «город с пыльными улицами, ленивой, однообразной жизнью», а в рассказе 1913 года «Ресторан «Венецианский карнавал»» Аверченко признается, что хотел бы, чтобы его отец-купец основал свой бизнес не в Севастополе, а в Венеции[3].

Итак, Аверченко не был в течение большей части своей жизни «севастопольским писателем».

Однако он стал таковым, и произошло это в тот момент, когда Севастополь оказался для него практически единственным кусочком земли, не захваченным большевиками. Более того, в этот жизненный момент, названный Аверченко «врангелевским сидением», он из, скорее, космополитичного представителя столичной литературной богемы превратился в севастопольца «по духу» — патриота севастопольской земли, практически в прямом смысле слова в эту землю вгрызавшегося до самого последнего момента и впервые в жизни (в том числе – впервые в союзе с властью) использовавшего весь свой талант не «ради смеха», а для того, чтобы Севастополь остался «русским».

В. Миленко приводит такие слова Аверченко примерно ноября 1919 года, сказанные им в разговоре с известным «богемным» певцом Александром Вертинским: «Я знаю в этом городе каждый камень… в детстве я недоумевал, как можно жить в Севастополе, когда существуют Филиппинские острова, южный берег Африки, пограничные города Мексики, мыс Доброй Надежды, реки Оранжевая, Амазонка, Миссисипи и Замбези? Всё мечтал удрать отсюда в Америку… Потом в Питере нет-нет да и вспоминал родину, когда писал детские рассказы. Как только сяду за этакий рассказец, так сразу передо мной возникают Хрустальная бухта, наша Ремесленная канава, мать, отец, сёстры… А теперь я счастлив, что я здесь. Вся моя большая родина – Россия – сжалась до размеров Севастополя. Мог ли я даже подумать, что мой маленький, тихий, скромный город волею судьбы и Божьим попущением станет столицей когда-то огромного Русского государства…»

Аверченко эвакуировался из Севастополя на одном из последних врангелевских кораблей, 13 ноября 1920 года, поэтому 100-летие «русского исхода», которое мы ожидаем в ноябре текущего года – важная дата, в том числе и для того, чтобы отдать дань памяти писателю.

***

«Дюжина ножей в спину революции» — самая известная сегодня книга Аверченко, в основном по причине того, что парижское издание этого сборника памфлетов 1921 года вызвала язвительный отклик Ленина в газете «Правда» от 22 ноября 1921 года. Аверченко к этому времени ровно год как находился в эмиграции, в Константинополе. В действительности, парижское издание было вторым – впервые этот сборник был издан летом 1920 года в Симферополе. Однако важно другое. Согласно сведениям, недавно введенным в научный оборот, сам сборник был заказан штабом Добровольческой армии Петра Врангеля, а тираж был направлен в войска «для поддержания их боеспособности»[4]. Впрочем, вошли в этот сборник в основном более ранние и уже опубликованные в севастопольских и симферопольских газетах фельетоны писателя.

Газета «Юг России», с марта 1920 года редактировавшаяся фактически Аверченко (формальным издателем был его зять; до февраля 1920 года газета называлась «Юг», и Аверченко там был ведущим фельетонистом), также выходила при штабе действующей армии и была, по сути, проправительственным изданием. В этой газете Аверченко помещал в том числе призывы к сбору средств для Добровольческой армии[5], например, такие: «Граждане! Сегодня, в день основания Добровольческой армии, мы безвозмездно отдаём свой труд в пользу героической Добровольческой армии. Театр Морского собрания весь чистый сбор отдаёт в пользу Добровольческой армии. Театр Зимнего городского собрания – тоже…». Литератор Б. Неандер вспоминал: «В Крыму, при Врангеле мне пришлось довольно близко сойтись с покойным Аркадием Тимофеевичем… и даже вместе работать при управлении Генерального штаба, по заказам которого он писал отличные юмористические прокламации, распространяемые в Красной армии»[6].

Итак, «врангелевское сидение» Аверченко в Севастополе состояло, среди прочего, в активном сотрудничестве писателя с «белым» правительством, и надо хорошо знать его предыдущую биографию, чтобы понимать, насколько это было для него нетипичным поведением – конструктивное взаимодействие с власть предержащими. Поскольку всю предшествующую жизнь Аверченко занимался высмеиванием власти.

Два крупных дореволюционных издания, редактором которых был Аверченко – «Сатирикон», а потом и «Новый Сатирикон» — только позиционировали себя как «аполитичные» издания, направленные на «исправление нравов» обывателей. В действительности, в них присутствовали довольно четкие политические интонации. Исследовательница Елена Дьякова отмечает: «как правило, номер «Сатирикона» еженедельно открывался его (Аверченко) политическим фельетоном. Объекты иронии Аверченко – Первая Госдума, А.И. Гучков, октябристы, В.М. Пуришкевич и доктор Дубровин, Союз русского народа, Новое время, А.С. Суворин и М.О. Меньшиков, Вехи и П.Б. Струве… Юмор автора в этих текстах отнюдь не безмятежен: в рассказе «Кошмар» (1908) депутата Думы собираются съесть его избиратели-крестьяне, умильно восклицая при этом «Кормилец ты наш!»

Эпиграф к рассказу – газетное сообщение о случаях каннибализма в голодающей Пермской губернии – превращает политический бурлеск Аверченко в трагический гротеск, весьма далекий от жанра развлекательной юмористики»[7].

«Сатирикон» — первый журнал, прославивший Аверченко, – возник в 1908 году, в период так называемой «столыпинской реакции», и его постоянным лейтмотивом было нарушение действующей властью положений Манифеста 17 октября 1905 года, отступления от «конституционных прав и свобод», дарованных императором в тот революционный год. Политический облик журнала был явно «антистолыпинским», начиная от насмешек по поводу «галстуков» («столыпинскими галстуками» называли чрезвычайные суды, осуждавшие революционеров на казнь в 1906 – 1908 годах) и аграрной реформы, заканчивая ерничаньем по поводу убийства самого Петра Столыпина, на каковое событие «Сатирикон» отреагировал «провокаторским» номером с большим пауком на обложке, как бы прозрачно намекая, что премьер-министр пал жертвой выращенной им же провокации[8].

В полную же мощь обще-критическая позиция Аверченко по отношению к власти проявилась в Февральской революции. В марте 1917 года журнал «Новый Сатирикон» опубликовал текст отречения Николая II от престола с подписью Аверченко – «Прочел с удовольствием». Использование формулировки, которой обычно пользовались русские императоры, не только отражает критическое отношение к фигуре конкретного монарха – здесь Аверченко не был уникален, Николай II на момент своего отречения был предельно непопулярен в обществе, и даже явные «монархисты» (как Лев Тихомиров) если не обрадовались приходу Временного правительства, то признали его неизбежность, – но и показывает отсутствие какого-либо пиетета Аверченко перед императорской властью, государственной системой, да и в целом — «старой Россией».

В апреле 1917 года Аверченко писал в очередном фельетоне:  «Около двух десятков лет правила нами, умными, свободными людьми, эта мещанская скучная чета… Кто допустил? И все молчали, терпели и даже распевали иногда во все горло «Боже царя храни». Кто допустил это безобразие и всероссийскую насмешку над нами? Кто допустил? Ай-я-яй… Мне каким-то задним числом страшно, что Николай Александрович, сидя на троне, был не настоящим императором всея Руси, а самым обыкновенным человеком, вот таким, как мы с вами… Может быть, его идеал играть в винт по сотой, разводить в саду на даче цветочки и, приехав с дачи на службу в Петроград (он должен служить помощником столоначальника в департаменте), пойти вечером на Невский, найти там ночную фею и пригласить ее куда-нибудь на Караванную, изменить боязливо и робко своей сварливой и властной, но увядшей уже от забот и возни с детишками жене. Может быть, он — бывший царь этот — по характеру и всему складу своему — вот именно такой человек!… Позвольте! Да в чем же дело? Как же допустили этого Николая Александровича Перетыкина (не будь у него фамилия Романов — было бы что-нибудь в роде этого), как же допустили его ходить в горностаевой мантии и давать царствующим особам и послам аудиенции… И мы тоже хороши! Сосульку, тряпку принять за государственного человека!»[9].

Но с мая 1917 года обще-восторженный настрой Аверченко меняется, и место карикатур с Александрой Федоровной (так, на одной обложке журнала изображалась императрица за прилавком с вывеской «»Поставщик двора им. Вильгельма II. Последние новости сезона» — предлагает представителям Германии, Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарии некий секретный план») занимает едкое обличение «немецких агентов большевиков». С этого момента проза Аверченко так или иначе посвящена одному сюжету – категорическому неприятию большевизма.

Однако и до, и после Октябрьской революции 1917 года, пока Аверченко еще жил в Петербурге (а «Новый Сатирикон» был закрыт только в июле 1918 года), и после отъезда в Москву в сентябре 1918 года, а затем – в Харьков, Киев, Ростов, Новороссийск – он гастролирует, выступает в театрах, пишет фельетоны в местных газетах, но остается только негодующим и обличающим сторонним наблюдателем. Он не пытается стать участником процесса.

Кардинальные изменения происходят с Аверченко лишь с того момента, как в феврале 1919 года он оказывается в Севастополе.

Все исследователи творчества писателя отмечают, что с 1917 года резко меняется его стиль – «король смеха» превращается, и уже навсегда, в «горького сатирика», раздраженного и ядовитого, «черного юмориста». И его меткой можно признать характеристику Ленина, назвавшего Аверченко в той самой статье в «Правде» «озлобленным до умопомрачения белогвардейцем».

Однако в Севастополе, в 1919 – 1920-х годах, с писателем – рискну предположить – происходит еще одно изменение – становится принципиально другим его мировоззрение. И именно переосмысление ценностей, несомненно, мучительное и трагическое для самого Аверченко, и ведет его, в конечном итоге, к сотрудничеству с Врангелем.

Пожалуй, уместнее всего это новое для Аверченко политическое мировоззрение определить как «государственничество». Это не то же самое, что «ура-патриотизм», это, скорее, такой специфически севастопольский патриотизм самостояния, в котором государственничество сочетается с критикой власти и укорененностью в земле, оборона которой становится главным делом жизни.

Сотрудничество Аверченко с властью Врангеля не было пропагандой как таковой: у газеты «Юг» периодически возникали проблемы с военной цензурой, а в феврале 1920 года она и вовсе была закрыта, после чего Аверченко лично ездил в Генеральный штаб Врангеля, добиваясь (и добившись) восстановления издания, которое с марта 1920 года стало выходить под названием «Юг России».

Вероятно, сыграла свою роль и сама фигура Врангеля – как отмечают современные историки «белого дела», именно Врангелю удалось найти оптимальный баланс «правого» и «левого» в белом движении, и выдвинутая им программа была лишена диктаторских замашек в духе Александра Колчака и идеи «помещичьей реставрации», за которую стояли многие видные «белые».

Однако для нас важнее подчеркнуть внутренние изменения в писателе.

Именно в Севастополе в Аверченко рождается ностальгия по той «старой России», смерть которой он так обсмеивал в марте-апреле 1917 года. Как известно, многие «февралисты», деятели первого состава Временного правительства и близкие к ним люди (например, Василий Маклаков и Петр Струве и др.) в эмиграции «каялись» в своих работах за личное участие в развале страны, который начался с их прихода к власти, и пытались понять, почему так произошло.

Однако Аверченко в своих фельетонах-воспоминаниях о недавнем прошлом жалеет отнюдь не о том, что чего-то не состоялось после отречения монарха, а о том, что оно вообще произошло.

Для Аверченко периода его «обороны Севастополя» нормальная жизнь как таковая, в том числе ее политическая, государственная составляющая, стала ассоциироваться с дореволюционной, императорской Россией. В фельетоне «Возвращение» (1919) он ласково вспоминает осмеянный в свое время памятник Александру III. В рассказе «Усадьба и городская квартира» (1921) он пишет: «Закрою я глаза − и чудится мне старая Россия большой помещичьей усадьбой … Вот миновал мой возок каменные, прочно сложенные, почерневшие от столетий ворота, и уже несут меня кони по длинной без конца-края липовой аллее, ведущей к фасаду русского, русского, русского − такого русского, близкого сердцу дома с белыми колоннами и старым-престарым фронтоном».

В сборнике рассказов «Нечистая сила», написанных в Севастополе в 1920 году, Аверченко и вовсе аллегорически описывает смерть России при большевиках и ее возрождение при восстановленном царском режиме, по аналогии с воскрешением Христа после распятия. Летом этого же года Аверченко пишет, по сути, покаяние перед Николаем II, задним числом пытаясь вымолить прощение у уже расстрелянного императора за тот свой легкомысленный смех над его отречением в марте 1917 года. К сожалению, я не могу привести дословную цитату. Об этом факте я прочитала в библиотеке в книге «Беженские и эмигрантские годы Аркадия Аверченко» на с. 175 – 176, однако не успела тогда сделать соответствующей выписки, а в связи с жестким карантином в Москве достать эту книгу на сегодня оказалось невозможно. Однако те, у кого есть эта книга, могут найти там нужную цитату.

12 ноября 1920 года газета Аверченко «Юг России» — единственная из севастопольских газет – напечатала приказ Врангеля об эвакуации. Другие севастопольские издания уже несколько дней как не выходили: их сотрудники уже уплыли в Константинополь. Аверченко уплывал одним из последних и, как отмечает его биограф В. Миленко, еще очень долго не верил, что поражение в борьбе с большевиками – бесповоротно. Это неверие еще целых два года держало его в неприятном писателю Константинополе, хотя многие его друзья уже давно эмигрировали в Европу.

***

Как и в Петербурге до лета 1918 года, и в Киеве, и в Симферополе в 1918 году, так и в Севастополе вокруг Аверченко группировались люди разных взглядов. Весной 1920 года он создал театр «Гнездо перелетных птиц», который оказался последним местом соединения тех, кто дружил и работал вместе до революции, интеллектуально разделился на «красных» и «белых» после Октября 1917 года, но, тем не менее, даже в 1920-м году продолжал общаться. Так, в «Гнезде» Аверченко выступали фельетонист Влас Дорошевич, который после окончания гражданской войны заявил «о полном присоединении к советской власти», и певец Леонид Собинов, который рассказывал Аверченко о личном горе – смерти сына на фронте, а после ухода Врангеля из Севастополя стал руководителем севастопольского подотдела искусств и отдела народного образования Севрекома и уже 14 декабря 1920 года предложил присвоить театру «Ренессанс» название «Театр имени Луначарского».

Выше уже упоминался близкий Аверченко Вертинский, который отправился в эмиграцию задолго до писателя, в феврале 1920 года. В 1918 году в Гомеле Аверченко познакомился с известным в будущем советским композитором и певцом Леонидом Утесовым, и хотя они провели вместе лишь несколько дней, портрет Аверченко с его подписью «Талантливому Утёсову с благодарностью за теплый, ласковый прием и вечерние песни. Аркадий Аверченко» в дальнейшем всегда висел в комнате Утесова. Утесов звал Аверченко вернуться в большевистскую Россию, но тот категорически отверг такой вариант.

Таким образом, в ходе своей личной «севастопольской обороны» писатель совместил в самом себе два мировидения – дореволюционно-монархическое и умеренно-бело-левое, но рядом с ним были и те, кто, очевидно, придерживался большевистско-красных взглядов.

Этот синкретизм фигуры Аверченко, видимо, и есть та причина, по которой он оказался востребован и в Советском Союзе. И если сегодня и пытаться говорить о национальном примирении (а в связи со столетием «русского исхода» эту тему не обойти), то Аверченко – одна из тех трагических фигур, которые могут и которые должны занять важное место в общенациональном «пантеоне примирения».

[1] Миленко В. Аркадий Аверченко. М., 2010. С. 95 – 96.

[2] Миленко В., Хлебина А. Беженские и эмигрантские годы Аркадия Аверченко. М., 2012. С. 102.

[3] Аверченко А. Черным по белому. СПб, 1913.

[4] Миленко В., Хлебина А. Беженские и эмигрантские годы … С. 170 – 176.

[5] Дьякова Е.А. Писатели-«сатириконцы»: Аркадий Аверченко, Тэффи, Саша Черный. // Русская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920-х годов). С. 657.

[6] Левицкий Д.А. Аверченко. Жизненный путь. Вашингтон, 1973. С. 106.

[7] Дьякова Е.А. Писатели-«сатириконцы»: Аркадий Аверченко, Тэффи, Саша Черный. // Русская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920-х годов). С. 653.

[8] Евстигнеева Л. Журнал «Сатирикон» и поэты-сатириконцы. В борьбе с политической реакцией // http://averchenko.lit-info.ru/averchenko/kritika-ob-averchenko/evstigneeva-satirikoncy/v-borbe-s-politicheskoj-reakciej.htm.

[9] Аверченко А. Что я об этом думаю // Новый Сатирикон. 1917. Апрель. N 14. С. 2, 3.

______

Наш проект осуществляется на общественных началах и нуждается в помощи наших читателей. Будем благодарны за помощь проекту:

Номер банковской карты – 4817760155791159 (Сбербанк)

Реквизиты банковской карты:

— счет 40817810540012455516

— БИК 044525225

Счет для перевода по системе Paypal — russkayaidea@gmail.com

Яндекс-кошелек — 410015350990956

Кандидат исторических наук. Преподаватель МГУ им. М.В. Ломоносова. Главный редактор сайта Русская Idea

Похожие материалы

А.П. Бородину удалось создать образ талантливого, решительного, энергичного, работоспособного,...

Богословскую сердцевину либерализма составляет наиболее радикальное из возможных отвержение...

Главным фактором рекрутирования в высшую элитную прослойку на Западе может считаться наличие...

Leave a Reply