РI: Год назад, ещё до начала активного обсуждения событий 1917 года – обсуждения, так сильно расколовшего российское общество на «красных» и «белых», – Русская Idea писала об одной важной, но, по сути, необсуждаемой линии напряжения дореволюционной интеллектуальной жизни. А именно: после Первой русской революции черносотенство – со своим антипрогрессорским, традиционалистским настроем — практически полностью заняло идеологическую поляну консерватизма, оттеснив на политическую обочину консервативные силы, смотрящие в будущее и видящие неизбежность развития страны в мире самолетов, танков, химического оружия и других тому подобных технологических достижений. С этой перспективы 1917 год возможно рассматривать как закономерное следствие столкновения прогрессорского, креативного меньшинства с большинством населения, жившем в досовременных категориях.

Доминирующие настроения в современном российском обществе, которые анализирует в своей статье Борис Межуев, начинают всё больше напоминать дореволюционные коллизии, и остается только пожалеть о нынешней слабости взвешенного, светского консерватизма, способного стать медиатором между «прогрессорами» и «традиционалистским большинством».

 

***

Начну с одного личного воспоминания: в 1989 году я имел беседу с одним бывшим студентом философского факультета, который обратился в православие и даже готовился к принятию монашества. Это у него вышло не сразу, но в конечном счете он стал иноком одного монастыря, сейчас это довольно известный в церковной среде человек. Я задавал ему вопрос, который мне представлялся центральным для всей истории русской философии: каков смысл светской культуры с церковной, православной точки зрения. Как с точки зрения дела религиозного спасения оправдать художественное творчество, философию, вообще науку, да в целом заботу о мирском? В принципе, для дела спасения ничего этого не нужно, и человек мог бы ограничиться лишь скромным поддержанием своего существования, какими-то примитивными усилиями, чтобы не умереть с голоду и не замерзнуть от холода, а все оставшееся время молиться, соблюдая строгий пост?

Разумеется, я не получил никакого ответа от бывшего однокашника и даже подобия ответа, но услышал то, что всегда и слышал из уст действительно глубоко церковных людей, что светская культура, вообще говоря, не нужна для верующих, а для неверующих она хороша только в том случае, если теми или иными путями приводит к церкви. В этом смысле «Отцы-пустынники и жены непорочны» Александра Пушкина вполне душеспасительны, а, скажем, «Граф Нулин» — уже не очень, а «Гавриилиаду» и вообще лучше стереть из памяти нации.

Несколько лет назад я заострил тот же вопрос, поставив его в более жесткой форме в беседе с другим моим другом: а чем так уже неправы исламисты, что взрывают остатки языческих храмов в Пальмире. В конце концов, ветхозаветные пророки поступали так же, и если мы считаем, что язычество – это зло или, по крайней мере, ложь и обман, нам следует очищать землю от сатанинских капищ? Если же мы по тем или иным причинам все же полагаем, что зло и обман должны тем не менее сохраняться и даже подлежат реставрации, мы невольно оставляем почву религии и вступаем на скользкую тропу светского гуманизма, восходящего к итальянскому Ренессансу или же, в лучшем случае, к немецкому Просвещению.

Русская философия XX  века на самом деле возникла из очень ясного понимания отсутствия в церковной православной среде каких-то внятных ответов на все эти вопросы. В отличие от католиков люди, стоящие на позиции святоотеческого предания, жестко отрицают, что мы можем приблизиться к постижению Творца через постижение того лучшего, что присутствует в Творении. Иными словами, религиозный гуманизм в духе Фомы Аквинского закрыт для православия догматически. И в этом, безусловно, есть глубочайший смысл, и о нем следует говорить отдельно. Но вопрос, тем не менее, остается: как совместить творчество и религиозное спасение.

            Наиболее последовательный ответ на этот вопрос попытался дать русский философ Николай Бердяев: смысл того, что он хотел сказать, звучало так: отношение Бога и человека в христианстве не следует мыслить как отношение властителя и подчиненного, эти отношения следует мыслить как духовную связь мастера и ученика в художественной или философской школе. Бог требует от человека не только подчинения в деле спасения, но и собственных творческих усилий, Бог заинтересован не в том, чтобы человек просто искупал свою вину, но и в том, чтобы он творил новую реальность – в искусстве, науке, социальной жизни. В общем, это был удовлетворительный ответ на проблему соотношения религии и культуры, и ответ, альтернативный тому, что давали, с одной стороны, Дмитрий Мережковский, с другой, о. Сергий Булгаков.

И Мережковский, и Булгаков считали, что путь к примирению религию и культуры лежит через своего рода обожествление тварного, через придание Творению какого-то сверхзначимого онтологического статуса. Это и в самом деле не совместимо с православием. В отличие от своих коллег по новому религиозному сознанию Бердяев увидел целью культуры преображение самого человека, путь превращения его в творца, в человека способного к творчеству, а не к простому воспроизводству готовых формул. Для того чтобы человек стал творцом, он должен быть интеллектуально открыт – в  том числе и ересям, и прямым заблуждениям.

Проблема состояла для Бердяева в том, что общество, любое общество в значительной степени требует от человека именно подчинения – а в царской России, где большинство вообще было неграмотно, думать о каком-то духовном призвании для большинства было смешно. Эта ситуация и была причиной, по которой Бердяев, скрепя сердце, признал правду коммунизма – правду приобщения большинства к культуре, пускай обезбоженной и предельно скудной. Философ надеялся, что коммунизм естественным путем изживет свой атеизм и материализм, и в итоге придет к новому христианскому Возрождению, которое станет культурным и религиозным одновременно.

Во многом Бердяев оказался прав: коммунизм действительно рухнул не в силу внешнего давления, а в силу прежде всего того, что люди стали постепенно разочаровываться в том наборе ответов на все вопросы жизни, который предлагала им господствующая идеология. К концу 1980-х весь советский интеллектуальный класс уже держал своего «Жан- Поль Сартра в кармане» (как пел БГ), а многие уже даже тайком держали в кармане запрещенного Бердяева. Казалось бы, «перестройка» поначалу была ровно тем, чего так хотел Бердяев – открытием социалистического строя для культурно-религиозного преображения, с приобщением уже повсеместно грамотных масс к подлинной сокровищнице мирового духа. Но тут случился государственный коллапс, и страна вместо Индии  Духа вдруг обнаружила себя в мусорной корзине истории.

Бердяев немедленно стал совершенно не актуален. Православие в стране стремительно становилось все более и более консервативным, в том смысле, что закрывалось не только от ответов, но и от самих вопросов, поставленных философией  XX века. С другой стороны, паролем светской культуры и философии постепенно становился постмодернизм, о котором придется сказать несколько слов чуть позже.

В итоге, к настоящему времени в России возникло два никак интеллектуально не пересекающихся и не способных ни к какому диалогу сообщества, единственный медиатором между которыми выступала государственная власть.

Сегодня оба сообщества непрерывно подозревают светскую власть в заигрывании с оппонентом: для постмодернистского «креативного класса» власть слишком дружит с попами и открывает двери подспудной клерикализации, для православного церковного сообщества, напротив, власть слишком толерантна к секулярным силам, чрезмерно потакает их выходкам, ищет дружбы с не самыми приятными деятелями культуры.

Власть находится в сложной ситуации, стоит лишь сделать один неверный шаг, и начинается истерика по какому-то поводу с той или другой стороны. То секулярные силы организуют какой-нибудь похабный перформанс, то, напротив, церковный люд начнет массовую кампанию протеста против какого-нибудь показавшегося чем-то подозрительным фильма. Причем, тут не надо заблуждаться, никто из сторон даже теоретически не готов к диалогу. Церковные круги как бы только терпят светскую культуру, но в их среде отсутствует готовность принять ее и тем более религиозно оправдать.

С другой стороны, что такое на самом деле постмодернизм, если его описать в двух словах? Постмодернизм, на мой взгляд, это особая философия культуры, которая кладет в ее основание, в ее сердцевину именно извращенные потребности человека, о которых человек грезит, но которые, однако, стесняется реализовывать в жизни. В этом смысле бессмысленно упрекать тех или иных режиссеров за то, что они делают спектакли об извращенцах и для извращенцев, в некотором смысле – они просто обнажают прием, художественно заостряют не самый банальный тезис – культура вообще сама по себе есть нечто извращенное в привычном смысле слова, и потребители культуры – латентные извращенцы, получающие, как сказал один мой коллега, «постыдное удовольствие», в том смысле, что настоящее удовольствие всегда «постыдно».

С точки зрения постмодернизма, культура – это в первую очередь удовлетворение извращенных вкусов, если бы мы все были просто нормальными семейными гетеросексуалами, нам была бы не нужна культура. Каждый из потребителей культуры в каком-то смысле «человек лунного света», и если ему не хочется идти в бордель, он идет в театр, который на самом деле представляет собой просто социально приемлемый заменитель борделя. Это, конечно, никогда так откровенно не формулируется, но смысл постмодернизма именно в этом и ни в чем другом. Когда из культуры вынимается религиозный стержень, исключается стремление к высшей истине, культура превращается в такой «виртуальный бордель», «Черный вигвам» по Линчу, чем она в значительной мере сегодня и является.

И вот в этом пост-бердяевском мире мы имеем дело с двумя силами, не способными к какому-то внятному диалогу. Меня поражало, что до сих пор не никто не видел в русской философии вот эту саму простую социальную терапию, необходимую для России, если она претендует на какое-то развитие в  XXI  веке. Когда я говорил студентам, вам еще придется жить в ситуации, когда все вопросы, поднимаемые русской идеалистической мыслью, снова обретут свою утраченную актуальность, аудитория смотрела на меня с некоторым удивлением – казалось, что Бердяев, Мережковский, Владимир Соловьев – это все далекое прошлое, мало относящееся к сегодняшнему дню.

Конфликт вокруг «Матильды» обнажил ту бездну, которая таилась под этим странным мирным сосуществованием Сретенского монастыря и Гоголь-центра в рамках одного города. Православные активисты сегодня открыто совещаются в сети, на какой бы фильм им теперь наехать, коль так хорошо прокатило с «Матильдой». А «креативный класс» соревнуется в оскорблениях так называемых «царебожников», виня в происхождении этой секты «темное православие». Философское сообщество в общем одинаково негативно относится к тем и другим, но, кажется, перспектива победы «креативных» ужасает его меньше. Светские консерваторы в значительной степени отброшены властью и маргинализованы. Думаю, в конечном итоге мы станем свидетелями возникновения в церковной среде такого низового пуританизма, который рано или поздно покончит с «виртуальным борделем», но вместе с ним – и с культурой как таковой. Торжество черносотенного пуританизма безусловно, окажется несовместимо ни с каким научным и технологическим подъемом, и России придется расписаться в том, что из списка великих держав она выпала окончательно. Впрочем, уверен, точно та же перспектива светит нам и в том случае, если в обществе установится диктатура «борделя», то есть «воля к истине» будет по заветам Мишеля Фуко окончательно вытеснена «волей к удовольствию».

И, увы, не так много мы видим в последнее время умных государственных мужей, кто готов думать над всеми этими – уже остро практическими – проблемами.

Оригинал статьи: «Как демоны глухонемые…«

Историк философии, политолог, доцент философского факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова.
Председатель редакционного совета портала "Русская идея".

Похожие материалы

Константин Петрович, следуя консервативному прочтению французской просвещенческой парадигмы,...

Спустя несколько лет путешествия великого князя Николая Николаевича по Италии буквально никого из...

Вернемся к бердяевской оценке роли коммунистов Запада. Вместо «коммунистов Запада» возьмем...