РI: Некоторые фигуры отечественной культуры вызывают постоянные споры и дискуссии, в том числе в социальных сетях. Одна из таких фигур — писатель, поэт и эссеист Серебряного века Дмитрий Сергеевич Мережковский. Оказалось, что его идея синтеза религии и культуры не утратила своей актуальности и своей остроты. Культура и православное христианство в современной России отходят друг от друга на все более далекое расстояние, и тема Мережковского, которую сам писатель называл «гениальной», позволяет нам еще раз обратиться к его наследию.

 

Русский писатель, мыслитель и общественный деятель Дмитрий Мережковский – создатель одной из наиболее оригинальных отечественных историософий.

В чём же, по Мережковскому, состоит скрытый смысл мировой динамики, и к какой цели должна прийти история?

 

Диалектика истории

 

Дмитрий Мережковский нигде систематически не изложил своего мировоззрения. Кажется, он вообще не был способен к философствованию как выработке системы идей. Он щедро откликался статьями на текущие события и уделял много внимания разбору мыслей современников и предшественников. И там, среди многочисленных томов его сочинений, в изобилии разбросаны те яркие, хлёсткие, наполненные возвышенным символизмом, подчас парадоксальные и даже противоречивые максимы, из которых можно пытаться строить здание религиозной философии Дмитрия Мережковского.

Особняком в его творчестве стоит трилогия «Христос и Антихрист» – по своим художественным достоинствам, пожалуй, высшее достижение Мережковского как писателя. Но оно должно было стать и высшим его достижением как философа истории, открывающего смысл мировой динамики в хаотической толще эмпирии. И смысл этот выражен уже в названии трилогии: история – это арена битвы Христа и Антихриста как символов «неба» и «земли», духовного и материального, религии и культуры. Истолковать хотя бы некоторые из ключевых событий истории человечества в контексте этого противостояния – вот художественно-философская задача Мережковского.

Отсюда двухчастная структура заглавий входящих в трилогию романов, соотносящая хронологию двух планов бытия. «Гибель богов. Юлиан Отступник» – первая книга, посвящённая эпохе поздней античности: крушение пантеонов древности, уход богов в тень перед ликом нового Бога и трагическая фигура римского императора, полюбившего умирающих богов. Богов, в ликах которых персонифицированы чувства и страсти, радости земной жизни и удовольствия плоти. Что противопоставляло этому торжествующее христианство как религия неба, с подозрением глядящая на плоть и всё «слишком человеческое»? Безоглядную веру, аскетизм и моральную готовность противостоять греху. Увы, ко времени рождения Юлиана в его родном Константинополе не осталось ни одного языческого храма, и для реставрации уходящей веры пришлось пользоваться многими внешними элементами христианства. Возможно, проживи император дольше, он смог бы достичь определённого синтеза «двух правд» на основе неоплатонической традиции. Но не случилось, и на долгие века равновесие было нарушено в пользу Христовой стороны противостояния.

Однако Мережковскому интересны переломные, конфликтные моменты истории, ведь сверхцель трилогии – не просто показать противоборство, но проложить путь к синтезу двух правд, открывающему новую, полную, окончательную религиозную правду. А к синтезу приводит столкновение тезиса и антитезиса, а не монопольное господство одной из сторон исторической диалектики. Поэтому во второй книге писатель даёт масштабную картину культурных процессов эпохи Возрождения. Там, во времена глубокого исследовательского интереса к Античности и страстной жажды творчества новых культурных форм, и следует искать реинкарнацию Антихриста в мире. И второй роман трилогии Мережковский называет «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи».

 

Гений синтеза

 

Почему же именно Леонардо стал для Мережковского ключевой фигурой того времени?

Вероятно, потому что по богатству, разнообразию и глубине творческих устремлений он действительно идеально воплощал принцип синтеза противоположных аспектов человеческого духа. Ведь что такое возрожденческий титанизм, как не стремление к единству различных форм знания и деятельности, будь то наука и искусство, природа и общество, наконец, культура и религия?

Люди той эпохи могли преуспевать на самых разных поприщах, и Леонардо достиг в этом, пожалуй, наибольших успехов – настолько, что говоря о титанизме, его имеют в виду в первую очередь. Правда, Мережковский устами недоброжелателей часто обвиняет да Винчи в неспособности доводить дела до конца – он берётся слишком за многое, легко переключается с одного на другое, в результате над каждым замыслом работает крайне долго и иногда безрезультатно. Например, он будто бы написал 120 книг с названием «О природе», но все они так и остались в виде заполненных разрозненными фрагментами дневников.

Леонардо да Винчи. Витрувианский человек.

Однако не во взбалмошном и непостоянном характере тут дело. Просто Леонардо у Мережковского без прояснения одного не мог браться за прояснение другого, так как видел во всём лишь связанные друг с другом отдельные проявления Единого: «Для того, кто владеет первыми, общими законами естественных явлений, для того, кто знает, легко быть всеобъемлющим, ибо по строению своему все тела, как человека, так и животных, сходствуют». Но сходством тел как творений природы всё не заканчивается, а начинается, ведь между природой как материальным миром и Богом как миром духовным нет противоречия: «О божественная необходимость Твоя, Первый Двигатель, – так принуждаешь Ты своими законами все последствия вытекать кратчайшим путём из причины».

Действительно, если Бога понимать в каузальном ключе, не может быть противоречия между ним как первопричиной вещей и самими вещами как следствиями, а значит, и между теологией и естествознанием. «В многообразии телесных строений прозревал он единый закон развития, единый связующий замысел природы», – говорит о своём герое Мережковский. Причём между человеком как познающим субъектом и всем познаваемым, будь то Бог, природа или история, тоже нет непреодолимой бездны: «Внутренняя необходимость разума – закон математики оправдывал внешнюю необходимость природы – закон механики: две великие тайны сливались в одну, ещё большую». Так русский мыслитель, не имеющий, кстати, собственной чётко сформулированной гносеологии, приходит благодаря Леонардо к тождеству субъекта и объекта познания как необходимой предпосылке синтеза двух правд – неба и земли, Христа и Антихриста.

Средневековому учению о двух истинах в возрожденческом мировоззрении места уже не остаётся. «Разве совершенная вера и совершенное знание не одно и то же?» – вопрошает Леонардо и заявляет, что даже любовь, эта главная христианская добродетель, есть дочь познания. С этой точки зрения да Винчи – предтеча не только ожидаемого Мережковским синтеза двух правд, но и математического естествознания в знакомой нам нововременной форме.

Хочешь постичь природу – изучай законы механики и выражай их на математическом языке. Более того, хочешь достичь подлинного мастерства в живописи – тоже изучай механику, а заодно анатомию и теологию.

Синтетическая природа гения Леонардо выразилась в том, что живопись стала для него «внучкой природы и родственницей Бога». И даже перспектива – это не только технический приём, а «наука о свете Его». Для гения нет ничего неважного, и всё существует в связи друг с другом: «Ежели есть у тебя замысел, обладаешь ли ты знанием перспективы? И ежели оно есть у тебя, владеешь ли ты приёмами геометрических доказательств и потребными сведениями в механике для измерения сил и напряжения мускулов?». И даже история человечества как наука имеет общее с естествознанием – тут дела, а там тела, а связывает всё общий закон божественной необходимости.

Так известный принцип единства макрокосма и микрокосма из абстрактного, сугубо умозрительного положения оккультной философии начинал обретать прикладной, операциональный характер: «Точно так же, как до меня Птоломей описывал мир в своей космографии, я описываю человеческое тело – это меньшую вселенную – мир в мире». Так в трудах Леонардо созидается синтетическая система знания и практической деятельности, в которой многообразие земных форм, эта вотчина языческих богов в собирательном лице Антихриста, генетически связана с единым первопринципом – Первым Двигателем, символизированным Христом.

 

Незавершённый проект

 

Итак, универсалистское мировоззрение Леонардо стало для Мережковского прообразом чаемого синтеза «правды земли» и «правды неба», а сам он – предтечей наступления эпохи последней и окончательной религиозной правды. Именно Возрождение с его интересом к материи, телу, страстям, земной красоте и чувственным удовольствиям стало эпохой воскрешения богов и, соответственно, Антихриста как символа их внутреннего единства. Но и средневековая религиозность с её истиной Христа не сдала к тому времени исторических позиций. Где ещё было искать Мережковскому более подходящего фактического материала для его историософской концепции? И кого ещё из деятелей Ренессанса выбрать на роль предтечи?

Своей противоречивостью Леонардо вызывал непонимание и опасение и у современников, и у героев романа. Даже его набожный ученик Джованни Бельтраффио мучается от вопроса – кто же он, кому служит, есть ли Бог в его сердце или только оторванная от творца природа? Но затем раскаивается в своих сомнениях и, бросаясь в другую крайность, ясно видит – вся деятельность Леонардо есть своеобразная хвала Богу и жажда Его полного познания. А вот у толпы никаких сомнений не было, ведь неочевидная религиозность Леонардо не укладывалась в традиционные рамки народного благочестия. Поэтому вердикт толпы – «колдун, безбожник, антихрист!».

Двойственность да Винчи смущала и более искушённых людей. Так, определённую часть своей философии Мережковский вкладывает в уста Кассандры – молодой ведьмы, ученицы оккультистов и алхимиков и последовательницы последних византийских философов, почитательницы скорее Диониса, чем Христа. Хотя вспоминая слова Иисуса «Я есмь истинная виноградная лоза», Кассандра видит между ними не пропасть, а последовательность: уж не на Диониса ли намекает Иисус, этого дарителя людям нового прометеева огня – вина, которое вскоре станет символом христовой крови? Сердце Кассандры тоже ждёт синтеза, только со стороны «правды земли», а глаза ищут того, кто его осуществит. «Небо – вверху, небо – внизу. Звёзды – вверху, звёзды – внизу. Всё, что вверху, всё и внизу», – излагает ведьма уже знакомый нам синтетический принцип, делающий возможным единство Христа и Антихриста, религии и культуры.

И поначалу Кассандра смотрит на Леонардо как на того, кто явился соединить две правды и покончить с вековым противостоянием. Ведь его путь – «от хаоса к гармонии, от раздвоения к единству, от бури к тишине». Но нет, кажется, всё-таки не он: «Теперь вижу я, что он только стремится и не достигает, что только ищет и не находит, только знает, но не сознаёт. Он предтеча того, кто идёт за ним и кто больше, чем он». Синтезировав механику и теологию, веру и знание, искусство и науку, творение и творца, свет и тьму в теории живописи, мужское и женское в лице Джоконды, Леонардо всё-таки не достиг главного – единства двух надмирных начал и его выражения в единстве религии и культуры. Последняя религиозная правда так и осталась в виде набросков, недописанная и не явленная миру, и мир не изменился от её примиряющего света.

А значит, диалектика небесного тезиса и земного антитезиса должна искать новую точку возможного синтеза – иное место и иное время.

 

Противостояние перемещается в Россию

 

И здесь начинается весьма неожиданная в контексте предыдущего повествования часть учения Мережковского – русский мессианизм. Вся финальная часть романа о да Винчи посвящена описанию рецепции ключевой проблематики итальянского Возрождения на русскую почву.

Леонардо да Винчи. Святой Иоанн Креститель

Во французском замке Амбуаз, на службе у Франциска I, работает Леонардо над двумя последними картинами – о Вакхе и об Иоанне Предтече, и похожи они до неразличимости, только «вместо тирса вакхических оргий» держит Иоанн «крест из тростника пустыни». Однажды на встречу с королём прибывают члены посольского приказа из Италии, а среди них – дьяк Евтихий Гагара, толмач и иконописец. Он знакомится с Леонардо, посещает его мастерскую и чрезвычайно смущается этими картинами-близнецами. И без того не может Евтихий примириться с идеей о дьявольской природе искусства, внушаемой ему набожным русским начальником, и без того очарован языческой древностью, всюду в Италии бросающейся в глаза нескромной откровенностью, и без того его искусство начинает приобретать синкретические черты, впитывая в себя современный европейский дух. А тут ещё Вакх (по сути, тот самый Дионис) и Креститель в одном лице, в котором, кстати, без труда угадывался помолодевший Леонардо.

Взволнованный Евтихий проводит в своей келье ночи без сна, размышляет о примирении античности и христианского мира, вдохновляется примерами отцов церкви и византийскими иконописцами, отнюдь не чуравшимися античного наследия. В его голове зреет тот же самый синтез языческой культуры и религии, что красной нитью проходит через трилогию Мережковского и так мучительно ищет воплощения. Может быть, местом синтеза должна стать Россия?

Неслучайно автор упоминает, что Гагара читает книги вроде «О Вавилонском царстве» и «О Белом Клобуке», в которых обосновывается преемственность России по отношению к предшествовавшей культуре: арена битвы Христа и Антихриста из первого и второго Римов перемещается в третий – Москву. Такой финал романа о Леонардо да Винчи может показаться несколько искусственным и художественно неубедительным, тем более что вместо рационального описания механизма культурного преемства Мережковский наполняет страницы громким пафосом и абстрактными пророчествами, скорее, скрывающими существо вопроса, чем проясняющими. Учитывая, что речь идёт о трилогии, можно было бы ожидать, что в третьей книге картина будет прояснена, но увы: в романе «Антихрист. Пётр и Алексей» мечта о России как месте синтеза разбивается на осколки.

Очевидно, что Антихристом Мережковский считает Петра Великого. Всему виной его увлечение европейской культурой Нового времени, уже значительно секуляризованной по сравнению с эпохой Возрождения. Европа к началу XVIII прочно стояла на пути, который приведёт её от универсализма Леонардо к специализации современных учёных, от системы знания с божественным первопринципом во главе к атеистической, позитивистской, материалистически усечённой картине мира, в котором есть только одна «правда» – земли. В природе и науке о ней больше нет «правды неба»: пользуясь образами Мережковского, такая европейская культура стала вотчиной Антихриста, а этому «победителю» никакой синтез не нужен. Поэтому Пётр I не просто уничтожает старую, святую Русь, переводя её на современные западные рельсы; он убивает своего сына Алексея, который у Мережковского стал воплощением прежней России, несущей в себе всемирно-историческую миссию.

 

Внутренний поворот

 

И так бы историософская трилогия и закончилась на трагической ноте, если бы Мережковский, по его собственному признанию, к концу работы не понял: «Соединение Христа и Антихриста – кощунственная ложь».

Леонардо да Винчи. Тайная вечеря

Две правды – земли и неба – уже соединены в фигуре Христа: своим воплощением он обожил, освятил материю и победил смерть. Но это не значит, что никакого синтеза культуры и религии, пусть и без компрометирующей культуру фигуры Антихриста, не требуется. Он нужен, но «во Христе»: нужно «всего лишь» реформировать христианское учение, обрядовую сторону церкви и её общественную деятельность в мире. Так Мережковский встал на путь пропаганды «нового религиозного сознания».

«От раздвоения к соединению – таков мой путь» – сказал он однажды. И оказалось с этой точки зрения, что Леонардо да Винчи с его синтетическим мировоззрением, примиряющим противоположности, действительно стал предтечей – но не для всего мира, и не для России, а лично для русского философа Дмитрия Мережковского, волюнтаристски расколовшего мир на две противоборствующие стороны, а затем пришедшего к глубокой гармонии культуры и религии посреди кичившегося своим материализмом века.

_______________________

Наш проект можно поддержать.

журналист, редактор (Волгоград)

Похожие материалы

А.П. Бородину удалось создать образ талантливого, решительного, энергичного, работоспособного,...

Богословскую сердцевину либерализма составляет наиболее радикальное из возможных отвержение...

Главным фактором рекрутирования в высшую элитную прослойку на Западе может считаться наличие...

One Comment
 
  1. Борис Олегович Митяшин 02.09.2020 at 16:28 Ответить

    Спасибо автору за представление трилогии Мережковского. Да, он принадлежит к большому числу философствующих русских путаников. Их «рациональные» построения — это беллетристика, а не философия. Т.н. «философско-религиозный похаб», смешение рациональных и мистических понятий.
    Впрочем, и вся мировая философия ещё не универсализирована до объективной науки. Но, думаю, недолго осталось ждать.)

Leave a Reply