Неожиданная – несмотря на долгие годы болезней – кончина Владимира Игоревича Карпца – была воспринята мною тягостно вдвойне, ибо периодически между нами случались конфликты, и даже втройне, ибо за семь лет тесного общения я сроднился с ним настолько, что теперь чувствую себя в определенной мере ответственным за то, чтобы его необъятное наследие не пропало втуне и было надлежащим образом истолковано.

Если взять все опубликованные сочинения Карпца (статьи в газетах и сборниках, прозу, стихи, исторические исследования, сценарии его фильмов) и все его записи в Интернете, то получится массив в несколько тысяч страниц, который автор этих строк прочитал целиком, стараясь не упустить ни единого слова ушедшего мудреца. По-детски, упрямо наивный в одних вопросах, он был крайне проницателен в других.

Именно сейчас для будущих поколений очень важно иметь руководящую нить, чтобы не заблудиться в лабиринте творений Карпца.

Начать, пожалуй, следует с того, что Карпец – автор предельно автобиографичный и откровенный. На страницах его поэтических и прозаических сочинений, в его Живом Журнале и (в последний год) на страничке фейсбука он успел рассказать своим читателям большинство основных тайн своей жизни: не только внешних (он дерзал описывать такие происшествия, о которых обычно люди молчат), но и внутренних (все свои страхи, переживания, психологические комплексы он выносил на всеобщее обсуждение, сам при этом отходя в сторону). Надо признать честно: если как поэт Карпец занимает одно из первых мест в русской литературе нашего времени (хотя сам он подчас бывал несправедлив и слишком скромен в оценках своих стихов и поэм), то  художественная ценность его прозы равна нулю. Повести и рассказы Карпца – это нехудожественная публицистика, где герои бесконечно обсуждают исторические, метафизические и политические взгляды самого автора. Но именно на страницах – сначала, в 90-е годы –  «Ромео и Гамалеи» и «Повести о повести», а затем в поздних романах и повестях («Любовь и кровь», «Как музыка или чума», «Забыть-река», «Гиммлер») содержится психологический ключ к многим утверждениям Карпца, которые в его публицистике выражались более прикровенно.

При оценке Карпца как писателя и мыслителя важно иметь в виду, что его мышление было насквозь пронизано эросом, «половым вопросом», не в меньшей степени, чем у любимого им Розанова, но иначе. Из известных писателей ХХ века лишь Клайв Льюис и Пьер Дриё ла Рошель эротичны до такой же степени – и почти в том же самом направлении, что и Карпец. Неслучайно он сначала переводил стихи Льюиса, прежде чем отречься от него, а некоторые страницы его сочинений кажутся взятыми из Дриё. Мировую метафизику, космологию падшей Софии Ахамот, конспирологическое противостояние Кварты и Квинты, тайны царской власти, загадки каннибалов и маньяков – все эти вопросы Карпец неизменно решал через призму эроса и различных его деформаций. Не поняв это, можно даже не пытаться проникнуть сквозь изгибы его политической и философской логики.

Начав свою общественную деятельность как правоверный монархист, Карпец уже в 90-е годы превратился в совершенно исключительного, необычного идеолога и философа царской власти. Для его учения Александр Дугин – мыслитель с совсем иной интеллектуальной траекторией, столь удачно и плодотворно пересекшийся с Карпцом в жизни – даже ввел термин «басилеология». Карпца очень интересовали самые мрачные, кровавые ритуалы, связанные с языческими царями всех времен и народов, и их преломление в христианских странах. При всем том, что по профессии Карпец был первоклассным юристом, десятки лет читавшим курс истории государственных и правовых учений и назубок знавшим особенности монархии как формы правления (и умело отличавшим ее от форм государственного устройства!), на первом месте для него стоял не правовой аспект, а вопросы священной крови царских династий. Крови, восходящей либо к Иосифу Аримафейскому и Марье Магдалыне (в принятом у него написании этого имени), либо, напротив, к «семени змиину». Особо враждебное отношение к монархиям Британии и Дании у Карпца было связано именно с этой проблематикой.

Кругозор Карпца был очень широк. Первоначально интересуясь как специалист по русской литературе и философии адмиралом А.С. Шишковым и поэтом-декабристом Ф.Н. Глинкой, проведя утонченный анализ поэзии обэриута А.И. Введенского и изучение первоисточников по истории России XIX века, Карпец быстро окунулся с головой в европейскую культуру. Он много переводил с французского, английского, знал испанский и латынь. Он открыл русскому читателю загадочного Михаила Майера, необычного Юлиуса Эволу периода его молодости, незабвенного Жана Парвулеско. Мало кто знает, что в определенный момент Карпец был в шаге от большого проекта по переводу на русский «Золотой легенды» Якова Ворагинского – главного средневекового католического сборника житий святых. Удивительно, но Карпец совершенно не владел немецким языком, хотя часто любил порассуждать о немецкой классической философии и – в последние годы – особенно о Хайдеггере. Конечно, в фокусе его внимания всегда была Франция: ее святые, ее алхимики, ее короли. Впрочем, когда дело доходило до алхимии, Карпец переводил и немецких, и итальянских авторов. Он считал, что понял главную тайну Великого Делания, и достаточно откровенно не раз излагал ее содержание. Даже не ставя вопрос о том, действительно ли он постиг, что нужно делать с «водой, которая не мочит рук» (острая критика Глеба Бутузова в адрес герметических штудий Карпца памятна многим), нельзя не признать его существенного вклада в область исследования традиционных европейских культурных практик. Излишне напоминать, что кабинетным исследователем Карпец не был никогда – все свои метафизические утверждения он обосновывал своим личным опытом. Бродя в поисках грибов по лесам и болотам вокруг легендарной Вековки, он находил там новые подтверждения своих догадок насчет алхимии или философии времени и переносил их на бумагу в виде своих статей или стихотворений.

Что касается собственно исторических исследований Карпца, то они посвящены по преимуществу четырем темам: Рюрику и становлению средневековой Руси; старообрядчеству; династии Романовых; советскому строю и «русской партии» внутри КПСС. Отвергая обе версии генеалогии Рюрика от Скьёльдунгов, Карпец впервые выдвинул версию его происхождения от боковой ветви Меровингов и обосновал её на таком уровне, что сейчас она может считаться одной из допустимых гипотез. Ему удалось вскрыть восточно-прусские и, по всей видимости, даже готские корни Кошки и Кобылы – предков Романовых. Немало интересных замечаний о последних Романовых, особенно Александре II и Николае II, также разбросано по сочинениям Карпца. Из трагической истории после 1917 года он неизменно предлагал извлечь главный урок и сделать выбор в пользу сочетания социалистической экономики с монархической властью. Под лозунгом социал-монархизма прошло последнее десятилетие жизни Карпца, под этим флагом он участвовал в партийной борьбе (при всем своем отвращении к этой сфере) и выпускал сборники, составлением одного из которых я занимался вместе с ним. Вообще, себя он считал человеком крайне «советским» и в то же время – по своим монархическим симпатиям – решительно несоветским. Его самого всегда привлекали такие личности, которые очутились в советской эпохе именно в таком промежуточном положении: Максимилиан Волощин и Александр Введенский, Андрей Тарковский и Юрий Кузнецов, Алексей Федорович Лосев и Эвальд Ильенков (жизни которого посвящена последняя предпоследняя поэма Карпца «Торжество диалектики»).

Общий вывод Карпца как историка и отличного юриста (не следует забывать, что его отец – непререкаемый авторитет для самого писателя – не только возглавлял Главное управление уголовного розыска МВД СССР, но и был автором десятков учебных пособий по уголовному праву и криминологии) заключался в том, что Россия должна быть неделима во времени и в пространстве.

Неделимость во времени для Карпца означала примирение московского, петербургского и советского периодов, «преодоление внутреннего раскола», отказ от ломки времен патриарха Никона и Петра I, возврат всего русского народа к старому церковному обряду – к единоверию, в лоне которого Карпец был прихожанином Русской православной Церкви. Это, с точки зрения Карпца, означало бы решительный разрыв с западным христианством и его линейным временем в пользу православного циклизма, а точнее – вечности Царства Божия, пребывающего уже здесь и сейчас, коему «несть конца». Линейное время, этот «ленточный змей», всегда воспринималось Карпцом как страшный враг вечной, эонической и в то же время циклической природы. Закрепить историческую преемственность России Карпец хотел восстановлением на троне династии, сочетающей в себе кровь Рюриковичей и Романовых, прежде всего – ветви светлейших князей Юрьевских (потомков Александра II и Екатерины Долгоруковой).

Наиболее трагичными разрывами в русской истории Карпец считал семнадцатый век и 1917-й год. Что-то зловещее есть в том, что в очередном семнадцатом году он сам ушел из жизни…

Неделимость России в пространстве для Карпца означала непримиримую борьбу с любыми сепаратизмами, начиная от украинского и заканчивая поморским, поволжским или сибирским. Поскольку на протяжении почти тридцати лет он не раз тесно общался с многими неоязыческими лидерами, позже впавшими в откровенное «расчленительство» под флагом «национал-демократии», то Карпцу довелось выступить с их критикой на несколько лет раньше, чем эта угроза стала очевидной для всех.

Восстановленное и примиренное единство русского народа и России во времени и пространстве – хотя и с сохраняющимися внутри противоречиями между «Вольгой» и «Микулой», «белой костью» и «черной костью» – по мнению Карпца, должно было быть закреплено в формате России как большой автаркичной державы, замкнувшейся на евразийском и арктическом, лесном и болотом Севере. Державы, в которой вся политическая власть принадлежит императору и осуществляется военными губернаторами, но в сфере местного самоуправления и экономики царит пестрота советов, кооперативов, общин, каждая из которых сама судит своих членов по различным правовым нормам: русских – на основе обычного крестьянского права или просто «по понятиям», мусульман – по шариату и адату. В идеальной России Карпца не было места для тюрем: в ней предусматривались только смертная казнь, кровная месть, телесные наказания, пожизненная высылка из страны или просто штраф. Любое унифицированное «законничество», в виде ли римского права или иудейской идеи «договора», было для Карпца как юриста невыносимо. В этом он продолжал линию славянофилов, Гоголя, Достоевского.

К любому движению России на юг от Кавказа и Балкан покойный писатель относился резко критически. Его резкие суждения в адрес евреев и арабов, греков и армян, турок и африканцев широко известны. «Не нужен нам берег турецкий, и Африка нам не нужна» – эти строки Михаила Исаковского в последние годы были предметом постоянных размышлений и тревог Карпца. Он боялся, что вопреки его собственным желаниям вовлечение России в схватку за Сирию, Турцию, Палестину всё-таки произойдет. Свое самое последнее стихотворение от 31 декабря 2016 года, которое сейчас все активно цитируют, отражает давние настроения поэта и является отнюдь не первым в этом ряду, хотя и наиболее откровенным. Приведу лишь некоторые из его строк:

Но держава, когда она держит святые бразды,

Неприступна, неостановима.

Всё равно, как бы ни было – ввысь, до звезды,

До последнего нашего Рима.

Но вот где-то по гати бредёт старичок –

Зрит оттуда волну Цареграда…

А услышит – приляжет во мху на бочок

И головкой качает: «Не надо».

Владимир Игоревич Карпец – вслед за своим лучшим другом Петром Паламарчуком (1955–1998) – всю жизнь говорил «Не надо» плана экспансии России в сторону Константинополя и Иерусалима. Он считал, что Москва и есть истинный Третий Рим и Второй Царьград, а Иеросалимом (в старообрядческом написании) является алтарь в каждом храме. И в то же время Карпец всегда боялся, что он в этом случае окажется неправ и что история неизбежно пойдет по другому руслу – вплоть до Последнего Царя, Последнего Папы и явления Антихриста, о чем он тоже писал немало в 90-е годы. Но поэтическое вдохновение не подчиняется идеологическим соображениям. Может быть, нам всем имеет смысл прислушаться к другим строкам Карпца, написанным в 2004 году:

Золото Рима у ворога–Б-га

Вырвем, вступая на те берега.

 

29 января 2017 г.

Историк, кандидат исторических наук, старший преподаватель Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского

Похожие материалы

Не так давно Борис Межуев запустил новый мем, который пошел гулять по интернету: Трамп — новый...

Ни от кого не убудет, если Пушкинский совет возьмёт на себя ответственность представлять к медали...

Николай II отрекся в пользу своего брата Михаила Александровича, а Михаил передал власть...