Переводчик Николая Данилевского на английский язык Стефен Вудберн во введении к американскому изданию книги «Россия и Европа» пишет, что из всех сочинений русской мысли XIX века эта книга, безусловно, самая популярная в веке XXI. Думаю, причину этой популярности раскрывает теория Вадима Цымбурского о «циклах похищения» Европы, согласно которой, геополитика Данилевского целиком укладывается в одну из фаз данного цивилизационного цикла – так наз. фазу Е, или же «евразийскую интермедию».

В этот момент Россия ощущает себя вытесненной из Европы – причем вытесненной коалицией основных европейских держав. В эпоху «евразийской интермедии» Россия не принимается Европой в качестве законного участника континентальной политики, – и не имеет большого значения, какой конкретно идеологией пытается руководствоваться наша страна.

В 1849 гоу Николай I спасает молодого императора Франца Иосифа от венгерского восстания только для того, чтобы пять лет спустя убедиться в его черной неблагодарности – Австрия отказывается пропустить российские войска через задунайские княжества и фактически присоединяется к англо-французской коалиции, собирающейся наказать Россию за триумфальную победу над турецким флотом при Синопе. Никто почему-то не задумывается, сколь трагично (не для России даже, а для судьбы Европы в целом) обернулось это предательство – неприязнь к Австрии и лично Францу-Иосифу перешла по наследству от Николая I к его потомкам и резко изменила политику романовской Империи, повернув ее лицом к антиавстрийским силам в Европе от Пьемонта графа Кавура до Сербии Николы Пашича.

Это же чувство ненависти к Австрии буквально пронизывает книгу Данилевского и образует один из ее сквозных мотивов. Дело не только в том, что Австрия – это традиционный враг западного славянства и поэтому непосредственный противник русской Империи: Австрия – средоточие всех наших прошлых заблуждений, когда мы надеялись, что Европа королей и священников оценит по достоинству нашу бескорыстную помощь.

Конечно, когда в 1990-е мы все впервые читали «Россию и Европу» вначале по черному – сокращенному – 1991 года, а затем по полному синему 1995 года изданию, то обнаруживали в книге именно этот актуальный контекст. Россия в 1990-е отказалась добровольно от своей империи, сменила почти все внешнеполитические приоритеты, чуть ли не выдала все секреты и разведывательные сети и в ответ получила только… расширение НАТО на восток, причем, как не уставал подчеркивать тогда Киссинджер, принципиально исключающее вступление в альянс России.

Данилевский просто не мог быть не прочитан в этот момент как предельно актуальное произведение, в котором ставится совершенно правильный вопрос – если Россию и Европу разделяет не идеология, тогда все-таки что их разделяет? «Евразийская интермедия», по Цымбурскому, – тот момент в круговращении «евро-похитительских» циклов, когда проявляется биполярная логика системы «Европа-Россия». Когда наступает новая – первая – фаза цикла, Россия вовлекается в союз одной части Европы против другой; причем, весьма показательно, что в эту фазу, которую Цымбурский называет фазой A, Россия действует всегда в, как казалось еще недавно, противоестественном союзе с Англией – вначале против наполеоновской Франции, затем против кайзеровской Германии, и наконец, в третий раз – против третьего Рейха. По существу, именно рука Туманного Альбиона три раза приглашала нас включиться на его стороне в большую европейскую игру. Причем, всякая попытка уклониться от этой роли после ее принятия карается весьма жестко – именно за усилия отлепиться от Англии поплатились своими жизнями Павел I в 1801 году и Распутин в 1916.

Как бы то ни было, фаза А на ее пике рождает новое – более комфортное для нашего европеизма мироощущение – что мы являемся нормальной европейской страной и вместе с «хорошим», или, по Цымбурскому, «излюбленным», Западом ведем борьбу против Запада «плохого». В эти минуты нашей истории Данилевский, разумеется, предельно не актуален. В эпоху русского религиозного ренессанса, когда Владимир Эрн писал свои антигерманские философские спичи, об авторе «России и Европы» и его книге просто забывают как о каком-то досадном идейном недоразумении времен торжества «зоологического» национализма и философского позитивизма. Но как только Россия вновь оказывается вытолкнута со своим коммунистическим мессианизмом из Европы, – наследие Данилевского воскрешают вначале евразийцы, а затем влюбленный в его цивилизационную теорию Питирим Сорокин.

 Согласно теории Цымбурского, в каждую из фаз цикла «похищения Европы» проявляется – наряду с характерными иллюзиями этого времени – и некий момент объективной реальности: в фазе A – это представление о биполярной структуре континентальной Европы (противостояние Франции – германскому блоку), в фазу Е(вразийской интермедии) – представление о наличии биполярной системы «Европа-Россия». Проще говоря, в евразийскую, или же «протоевразийскую» (каковой Цымбурский считал период истории от Парижского мира до падения Порт-Артура), эпоху рождается сама идея о том, что Россия и Европа являются разными цивилизационными пространствами, и вот это представление представляет момент истины и эпохи Данилевского, и нашего времени, и этот момент истины и был зафиксирован в знаменитой книге отечественного мыслителя.

Но придя к этой констатации, мы сталкиваемся с проблемой – как концептуализировать это различие. Очевидно, что все культурно-этнографические факторы, которые принимает Данилевский (и, кстати, вслед за ним и Цымбурский, который в ряде работ также называет Европу «романо-германской цивилизацией»), ничего не доказывают – во всяком случае, не объясняют, почему Евро-Атлантика вобрала в себя Польшу с Чехией и не приняла Турцию с Россией.

С другой стороны, заметны усилия автора «России и Европы» подчинить культуру логике политики – хотя обе эти логики далеко не совпадают. Вл. Соловьеву ничего не стоило опровергнуть теорию Данилевского, и прежде всего, его так наз. закон 2 относительно непередаваемости начал одного культурно-исторического типа другому просто ссылкой на христианство и буддизм, возникшие в одном типе и расцветшие в других. Все рассуждения Данилевского о какой-то особой национальности науки производят несколько комичное впечатление – по крайней мере, в его наивной трактовке.

Ощущение публицистической поверхностности цивилизационной теории Данилевского усиливает чтение его поздних статей, в которых он если и не отрекается прямо от своей концепции разных культурно-исторических типов, то выказывает к ней полное равнодушие на фоне реально волнующих его политических перипетий, связанных с русско-турецкой войной 1877–1878 и ее далеко не триумфальными дипломатическими итогами. «Я готов согласиться (конечно, не иначе, как в виде реторической фигуры уступления) на эту нашу культурную принадлежность Европе», – пишет он. В другом пассаже той же самой цитируемой нами статьи о Берлинском конгрессе, которая с подачи Страхова получила название «Горе победителям!», Данилевский принимает вполне благожелательно весь характер политики Екатерины II, при которой увлечение европейской культурой ничуть не мешало постановке национальных политических задач. В общем, для Данилевского культурное своеобразие славянства – это более чем отдаленная цель на фоне актуальной политической повестки дня, для реализации которой нужно только быть свободным от принятия во внимание изначально чуждых России общеевропейских интересов.

Но и сам по себе факт политической враждебности европейских стран по отношению к России, столь определенно проявившийся в 1850-х годах во время Крымской войны, на самом деле не может являться доказательством факта какой-то особой – цивилизационной – разнородности России и Европы, превышающей разнородность, скажем, Франции и Австро-Венгрии или же Пруссии и Великобритании. Последующее сближение интересов Франции и России, а затем и присоединение к их альянсу Англии как будто должно было опровергать представление Данилевского о том, что Запад целиком не принимает славянство и Россию и что перед лицом этой тотальной для Европы опасности славянства романо-германские народы всегда готовы забыть свои внутрицивилизационные противоречия. Цивилизационное сплочение Европы против России действительно происходит – но только на определенной фазе выявленного Цымбурским цикла. В иные фазы побеждает иная конъюнктура, на время приглушающая цивилизационную инаковость России.

Получается, что сам феномен цивилизации, который пытается описать Данилевский с помощью своего естественно-научного метода, не может быть схвачен и постигнут ни на уровне культуры, ни на уровне политики. В обоих случаях мы только чувствуем присутствие в поле рассмотрения некоего более фундаментального объекта, который в своих глубинных основаниях, однако, выходит за пределы теоретического рассмотрения – примерно как «вещь в себе» у Канта, которая присутствует в нашем опыте, будучи при этом непостижима для познающего разума.

Но еще раз о том, что я  назвал «моментом истины» у Данилевского. В какие-то периоды истории нации бывают способны забыть свои противоречия и подчиниться более высокой онтологии, превышающей онтологию национального бытия. Причем, очень часто речь идет не о рациональных выгодах от объединения, а о принесении в жертву частных национальных интересов во имя интересов вот этой большей, но все же не расширяющейся до объема всего человечества общности. В ее основе лежит, как правило, определенный метаполитический выбор – который можно назвать религиозным, если не связывать религиозный критерий исключительно с верностью той или иной конфессии. В некоторых случаях речь идет о выборе, совершающемся в настоящем, а в других – о выборе, произведенном в прошлом и тем не менее сохраняющем свое значение для современной истории: так Запад как особая цивилизация возник в VIII–XI веках, когда распалась единая христианская ойкумена. И тем не менее этот выбор определяет во многом самосознание сегодняшнего человека Запада, который, разумеется, не помнит и не принимает во внимание конфессиональных споров греческой и римской церквей.

И получается, что если нация представляет собой объективацию в политическом пространстве идеи свободы, то цивилизация – это объективация идеи веры. Или безверия, которое часто является движением для новой, альтернативной веры, подобно коммунизму советской цивилизации или секулярному пост-христианству нынешней Евро-Атлантики. Увы, всецело поглощенный политическими материями и сюжетами Данилевский именно в силу односторонности своего подхода не смог понять, что культура не живет вне диалога с другими культурами, а цивилизация немыслима вне соотнесения с трансцендентым.

Но как бы ни было значительно это упущение, за Данилевским останется слава человека, который прозрел за политической конъюнктурой восточного вопроса и русско-европейских баталий наличие неких более фундаментальных реалий, определяющих трагическое несоответствие двух миров, или, как сказал бы Вадим Цымбурский вслед за Тютчевым, двух «человечеств», развод которых в наше время заставляет нас постоянно обращаться к «России и Европе» как одному из самых актуальных произведений российского философского наследия.

Историк философии, политолог, доцент философского факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова.
Председатель редакционного совета портала "Русская идея".

Похожие материалы

Книгу эту можно смело рекомендовать людям, которые интересуются Японией в целом, а не только ее...

Необычность этого человека заключалась в том, что он, как и многие в Советском Союзе люди,...

Сайт Русская Idea поздравляет нашего постоянного автора – доцента исторического факультета МГУ...